– Мамочка, это не я!
Мальчик был весь белый, как снеговик, и на лице его особенно ярко выделялись сапфирово-синие глаза. Изабель растерялась. Какую линию поведения выбрать? Настроение у нее с утра было отличное. Пьер объявил о своем решении купить у семьи Демер ферму на берегу реки Святого Лаврентия. У нее наконец-то будет свой фруктовый сад и большой огород, на котором она вырастит столько овощей, что хватит на все предместье Сен-Жозеф! «И мы заведем козочек и пони!» – вставил свое слово присутствовавший при разговоре Габриель.
Изабель совсем не хотелось его наказывать. Но ведь мальчик нарушил родительский запрет: он прекрасно знал, что нельзя заходить в эту комнату, когда в ней нет ни отца, ни матери. Сделать вид, что ничего не случилось? Об этом не могло быть и речи! Пришлось принять суровый вид.
– Это не ты? Кто же тогда обсыпал тебя моей рисовой пудрой? Арлекина?
– Ну…
– Мне придется оставить ее без ужина, и спать она сегодня будет на улице.
Габриель нахмурился и принялся теребить свои брючки. Он знал, что, если скажет правду, его отругают и накажут. Но поверит ли мама, если он свалит всю вину на кошку? И хорошо ли это – позволять, чтобы Арлекину наказали вместо него?
– А если я скажу, что это не Арлекина, ты все равно меня накажешь?
Прижав палец к губам, Изабель нахмурилась и сделала вид, что размышляет над ответом.
– Хм… Не знаю. Давай рассуждать вместе! Тот, кто напроказничал, заслужил наказание, ты со мной согласен? Но если он честно признает свою вину, я не буду так уж строга…
Предложение выглядело очень соблазнительно. Однако Габриель никак не мог решиться, он испуганно смотрел на мать и молчал.
– Это не Арлекина нашалила, верно? – спросила Изабель, стараясь не выходить из роли суровой, но справедливой наставницы.
– Ну…
Отпираться глупо, мама догадалась!
– Это я! Хотел сделать себе волосы белые, как у взрослых дяденек!
– Нужно говорить не «дяденьки», а «господа», Габриель! Я так и думала, что это ты сделал!
– Мам, а скажи, я сегодня буду спать на улице? – с тревогой в голосе спросил мальчик.
Уперев руки в бока и склонив голову набок, Изабель стала рассуждать вслух:
– Ты испачкал пол в моей спальне, высыпал из баночки почти всю пудру, из-за тебя я теперь опаздываю, и, что самое печальное, ты меня ослушался! Думаю, стоит лишить тебя сладкого на целую неделю!
– На неделю? – повторил Габриель, едва не плача. – Но это так долго! Ты сказала, если я признаюсь…
– От своих слов я не отказываюсь! Послушание, мой мальчик, похвальное качество, но честность – уже добродетель! Помни об этом! Если ребенок говорит правду, ему многое прощается. Поэтому, когда мы вернемся, в качестве наказания ты приберешь пудру с пола и сегодня не получишь десерт.
– Только сегодня? – Габриель даже подпрыгнул от радости, и облако пудры взметнулось вверх. – У’а! Ма’и испекла пи’ог с кйемом, а я его не люблю!
Изабель вздохнула. Этой мелочи она не учла.
– Что ж, мой милый, давай позовем Мари и она приведет тебя в божеский вид. Базиль давно запряг Полин, чтобы отвезти тебя к мсье Сенневилю, он наверняка уже заждался! От учителя я поеду в больницу.
– Не хочу иг’ать на ск’ипке! – плаксиво протянул Габриель, когда они выходили из комнаты.
– Осталось всего два занятия, а потом будут каникулы!
– Не люблю ск’ипку!
– Пошевеливайся! Нас ждут!
Зажав футляр с инструментом между коленями, Габриель забавлялся тем, что протяжно произносил «а-а-а-а!», а поскольку экипаж часто подпрыгивал на ухабах, при каждом толчке получалось раздражающее слух вибрато. Его ноги в серых шерстяных штанишках ударялись о край сиденья, и серебряные пряжки на новых кожаных башмачках тихо тренькали – мальчику не сиделось на месте.
Заметив, что мать наблюдает за ним, Габриель улыбнулся ей. Изабель погладила его по щеке и заправила за ухо рыжую прядь. Сегодня волосы мальчика были собраны в низкий хвостик, стянутый синей шелковой лентой.
– Габриель, пожалуйста, на уроке старайся, большего я не прошу! Хорошо?
Улыбка сошла с лица мальчика. Он с сомнением покосился на черный футляр – источник своих неприятностей.
– Я никак не могу выучить ф’агмент ко дню ’ождения папы!
– Конечно, ты сможешь! Просто нужно немного постараться и… перестать витать в облаках, когда мсье Сенневиль объясняет урок!
Экипаж-берлина остановился, и Габриель намеревался уже встать, когда мать удержала его, чтобы стереть с подбородка последнее пятно пудры.
– Покажи, как ты здороваешься с учителем!
– Мам, я знаю, как надо здо’оваться!
– Я хочу посмотреть! Уметь себя вести в обществе – искусство, которое откроет перед тобой многие двери. Не забывай об этом, Габриель!
Мальчик вздохнул и отвесил небольшой поклон.
– Хорошо! – похвалила Изабель, снимая с него треуголку. – Вот только ты забыл, что при этом нужно… Габриель!
Два печенья с изюмом упали мальчику на колени. Габриель понурил голову с виноватым видом.
– Ты снова украл на кухне печенье?
– Я не к’ал!
– Неужели? Быть может, ты собирался положить его на место?
– М-м-м… нет.
– Раз так, ты его стащил!
Мальчик молча протянул печенье матери.
– Я его не хочу.
Изабель посмотрела на печенье и после недолгого колебания мягко отвела руку сына.
– Так уж и быть, оставь себе! Тем более что оно уже полчаса путешествует у тебя в волосах… Только постарайся не накрошить на ковер мсье Сенневиля!
С этими словами она отряхнула ему макушку и штанишки.
– Да, мама!
Базиль открыл дверцу экипажа. В берлину проник поток света, и рыжие волосы мальчика показались ослепительно-яркими. Габриель с неохотой встал с сиденья. «Как же ты на него похож!» – с грустью подумала Изабель. И наклонилась, чтобы поцеловать сына в нос.
– Ну, мам… Я уже вз’ослый, не надо…
Базиль, улыбаясь, отвернулся, чтобы не смущать мальчика. Габриель постоял на месте, потом поцеловал мать в щеку и, сунув скрипку под мышку, спрыгнул на тротуар.
– Габи, мы заедем за тобой в четыре! Помни, что я тебе сказала!
– Да, мам!
Они подождали, пока мальчик войдет в дом учителя музыки, и только после этого берлина двинулась дальше. Изабель помогала монахиням Центральной больницы с 1764 года. Смерть маленькой Шарлотты открыла ей глаза на мир, о существовании которого она до той поры не догадывалась. А еще ей до смерти надоело проводить послеполуденные часы в салонах светских дам, считавших себя добрыми христианками и не имевших к беднякам и капли сострадания. «Господь карает грешников за их дурные поступки! Если бы эти люди жили праведно, Всевышний облегчил бы их участь!»
