себя так, будто меня и мою настоящую радость в упор не видит. — Девушка ясно дала понять, что не рада вас видеть. Предлагаю вам самостоятельно удалиться.
Герой-любовник наконец-то смотрит на меня, потом переводит взгляд на Алису. На его лице появляется наглая усмешка.
— А это кто? Новый хахаль? Не рановато? Не староват он для тебя, Алиса?
Делаю шаг вперед. Всего один. Но этого достаточно, чтобы трус попятился.
— Еще одно слово, — говорю тихо, но так, как умею только я, — и ты узнаешь, как староватый хахаль расправляется с отбросами общества.
— Да ты че? — он пытается хорохориться, но голос явно дрожит, выдавая его сущность. — Я полицию вызову!
Усмехаюсь:
— Вызывай, мужик. Если это единственный твой способ защиты.
Бледнеет, пятится.
— Ладно, ладно... ухожу. Но ты, Алиска, еще пожалеешь!
— Вон! — рявкаю я.
Он летит по ступенькам, будто я и правда придал ему ускорение.
Поворачиваюсь к Алисе. Она стоит с круглыми глазами и приоткрытым ртом.
— Вы... вы его...
— Спустил с лестницы, — киваю я. — Пока правда только в переносном смысле, но если понадобится...
Она смотрит на меня секунду, потом вдруг начинает смеяться. Звонко, заливисто, до слез.
— Ой, не могу! — выдыхает она. — Вы неподражаемы.
Я улыбаюсь. Ее смех заразителен.
Алиса вытирает слезы.
— Ладно, товарищ генерал. Извинения — приняты. За изгнание бывшего — отдельное спасибо. Пойдемте чай пить. Барон, пропусти гостя.
Пес, который все это время сидел в стороне и наблюдал, встает и отходит.
Чай пьем на маленькой кухоньке, заваленной книгами по ветеринарии и какими-то медицинскими журналами. Алиса рассказывает о работе, о сложных операциях, о том, как на днях спасла щенка, которого сбила машина. Глаза у нее горят. Она говорит с такой страстью, с такой любовью к своему делу, что я понимаю: это не просто работа. Это призвание.
Сижу, слушаю, и мне хорошо и спокойно, как в надежном тылу. Разница с вчерашним чаепитием на лицо и на лице.
— А вы? — спрашивает она вдруг. — Чем занимаются на службе генералы?
— Разным, — уклончиво отвечаю. — Война, миротворческие операции.
— Тяжело.
— Всякое бывает.
Алиса смотрит на меня внимательно, и я вижу в ее глазах не жалость, а понимание. Такое бывает только у людей, которые сами знают, что такое боль и потери.
— Знаете, Виктор Петрович, — говорит она тихо. — А вы не такой уж и разбойник.
— А кто же?
— Просто мужчина. Настоящий.
У меня внутри что-то переворачивается.
Мы сидим еще час. Говорим о музыке, о книгах, о жизни. Барон дремлет у моих ног, изредка поскуливая во сне. Алиса смеется, когда я рассказываю армейские байки.
Понимая, что я уже засиделся, ухожу, она провожает меня до двери.
— Спасибо за цветы, — говорит она, кивая на тюльпаны, которые лежат на тумбе в прихожей. — Они красивые, но...
— Тоже ядовитые? — усмехаюсь я.
— Да, — на удивление кивает она.
Таращусь на свою прекрасную и немного странную незнакомку.
— Я, конечно, их не ем, но у меня животные. В комнате спят кошки.
— А тюльпаны тоже ядовитые?
Кивает:
— Многие цветы ядовиты и содержат токсичные алкалоиды, оксалаты или гликозиды, вызывающие ожоги кожи, сильные аллергии, рвоту и сердечную недостаточность при проглатывании.
— Понял, — выдыхаю я и понимаю, что радости для этой женщины теперь буду искать не в цветочном магазине.
Выхожу на лестничную площадку и оборачиваюсь.
— Алиса...
— Что?
— Можно я завтра приду? Уже без повода.
Она улыбается так, что у меня сердце пропускает удар.
— Приходите.
— И на свидание со мной пойдете?
— А почему бы и нет!
Дверь закрывается. Я стою в подъезде и чувствую себя самым счастливым на свете мальчишкой.
— Твою дивизию, — шепчу я. — Кажется, я пропал.
Бывший.
Глава 4
Кручусь перед зеркалом, и сама себя не узнаю.
Васильева, это ты?!
Наряды меняю, прихорашиваюсь, волосы поправляю: то распущу, то снова соберу.
Поворачиваюсь и вижу внимательный взгляд Барона. Чувствует, что я нервничаю. Он всегда так.
— Спи, — бросаю ему, но он по-прежнему смотрит своими умными глазищами, будто спрашивает: «Ну и кого ты там ждешь? Этого, с ядовитыми цветочками?».
Да, этого.
Генерала.
Виктора.
Н-да. Давно меня так не цеплял мужчина. Давно никто не пробирал до костей, до самого нутра, до той глубины, куда я обычно никого не пускаю.
Вот чем зацепил, собственно?
Что в нем такого?
Наверное, тем что он... настоящий, искренний, упертый. Не какой-то маменькой сынок. Привык строить, а не строиться. Рядом с которым и сильная женщина может стать слабой.
Вот реально похоже, что этот генерал может пройти и огонь, и воду, и медные трубы, и под кровать от меня не спрячется, если я не в духе буду.
Ну да, генерал же.
А выправка у него какая!
А взгляд, а фигура…
— Думаешь, достойный претендент? — шепчу ему. — Надо брать?
Барон виляет хвостом, мол, да, нормальный мужик. Бери!
— Ладно, подумаю, — отвечаю псу, и улыбка сама собой расползается к ушам.
С ландышами был... эпичный прецедент. Я до сих пор прыскаю от смеха, как вспоминаю его лицо, когда я про конваллятоксин задвинула. У мужика челюсть отвисла. Он явно не ожидал от женщины таких познаний в токсикологии.
Но цветы эти проклятые — самая частая причина отравлений у кошек. Особенно лилии. Почка отказывает за сутки. Но ландыши тоже не подарок...
Так, что-то я отвлеклась.
О чем я думала?
О генерале.
Он реально зачетный. Это факт.
С таким мужиком, как он, надежно и в тылу, и на войне. Он не сбежит при первых трудностях, не станет ныть, не спрячется за женскую юбку. Он решит проблемы, а не переложит их на женские плечи. Как вчера с этим козлом, моим бывшим.
И Барона не испугался! А это вообще уникальный случай. Трюк с моим любимцем никто не проходил. Ни один мужик, который переступал порог моей квартиры, не выдерживал первого контакта с пятьюдесятью килограммами собачьей мощи. А этот — выдержал. И не просто выдержал — подчинил. Предатель беспечно спал возле его ног.
Раздается звонок в дверь.
Сердце подпрыгивает к горлу. Смотрю на часы — без двух минут семь. Не опоздал. Даже на пару минут раньше приехал. Люблю пунктуальность. Особенно в мужчинах.
Бросаю на себя еще один взгляд. Ну вроде ничего. Надеюсь, заценит.
Иду открывать дверь.
Генерал стоит весь такой при параде, с улыбкой на губах, но в его руках… букет.
Мрачнею.
Вот как так?!
При всех его плюсах, при всей его крутизне, похоже, нарисовался один большой и существенный минус.
Либо у мужика плохо
