руки в карманы, неторопливо иду по коридору, с улыбкой здороваясь с пациентами и персоналом.
В кабинете массажа моё сердце начинает биться чаще, но это не из-за присутствия генерала, а из-за тяжёлого запаха масел, витающих в воздухе. Пахнет горьким миндалём и свежестью эвкалипта.
Даниил Воронов уже лежит на кушетке, накрытый до поясницы белой махровой простынёй. Его спина — огромный, бугристый материк из шрамов и перекатывающихся под кожей мышц. В свете настольной лампы кожа кажется бронзовой.
— Светочка показалась для вас слишком нежной? — заговариваю ещё у двери, стараясь, чтобы голос звучал максимально официально.
Воронов не двигается, лишь его плечи чуть напрягаются.
— Светочка была слишком напугана, — глухо отзывается он. Сильный мужской бас в закрытом пространстве гудит, как работающий трансформатор. — А мне не нужна жалость, доктор. Мне нужно, чтобы кто-то пробил бетон, в который превратилось моё тело.
Я подхожу к стеллажу и беру флакон с маслом арники. Крышка открывается с сухим щелчком. Выливаю немного густой, липкой жидкости в руки и начинаю их растирать. Звук трущихся друг о друга ладоней заполняет тишину кабинета. «Шурх-шурх».
— Пожёстче хотите? — подхожу к кушетке и встаю у изголовья. — Будет вам жёстче, генерал. Только потом не жалуйтесь.
Опускаю разогретые ладони на его трапециевидные мышцы и невольно вздрагиваю. Тело под моими пальцами кажется раскалённым. Делаю первое движение — жёсткое, глубокое, буквально вдавливая ладони в плоть, — и мои колени предательски подгибаются. Под кожей Воронова пульсирует такая мощь, такая первобытная энергия, что меня бросает в дрожь.
— Сильнее, — сквозь зубы приказывает генерал и, вжимаясь лицом в отверстие кушетки, хрипит: — Не смей меня жалеть.
Стискиваю зубы. Сам напросился!
Давлю всем своим немалым весом, вкладывая старую закостеневшую обиду за «массаж пяток» и своё жгучее желание доказать этому непробиваемому типу, что я настоящий профессионал.
Костяшки пальцев с силой проходят вдоль его позвоночника, там, где выпирают позвонки, где костный мозоль сковал его волю. Слышу, как тихо поскрипывают под моими руками напряжённые сухожилия.
— Приготовьтесь, Даниил Викторович, — с жаром выдыхаю я. — Завтра каждое движение будет приносить вам страдание!
От напряжения на моём лбу выступает пот, одна капелька скатывается по виску и падает прямо ему на лопатку. Мужчина вздрагивает всем телом, и я замираю:
— Может, хватит на сегодня?
— Ещё… — Воронов издаёт звук, который кажется чем-то средним между стоном и рычанием. — Ты… оказывается, кое-что умеешь… Барби.
Молчу, сосредоточившись на его пояснице. Мои пальцы работают как поршни, выискивая болевые точки и разминая зажимы. Но чем жёстче я становлюсь, тем сильнее меня «ведёт». Сладкий аромат масла и пряный запах разогретого мужского тела туманят голову.
Кончики пальцев покалывает, а по телу разливается приятный, тягучий жар. Вижу, как от моих прикосновений на загорелой коже генерала расцветают красные пятна, как вздуваются вены на его руках, вцепившихся в края кушетки, как белеют костяшки пальцев.
— Больно? — спрашиваю, и голос вдруг срывается на шёпот.
Воронов резко поворачивает голову и бросает на меня взгляд — обжигающий, затянутый дымкой, пробирающий до костей.
— Это приятная боль, Варя. Самая приятная за последние пять лет.
И вдруг перехватывает мою руку. Его ладонь, огромная и горячая, стискивает моё запястье, будто кандалы. Замираю, и перехватывает дыхание. В тишине кабинета слышно, как настойчиво тикают часы на стене, отсчитывая секунды моего плена.
— Отпустите, — пытаюсь освободиться, но генерал держит цепко.
— Чего так боишься, доктор? — Воронов смотрит на меня снизу вверх, и в этом ракурсе его лицо кажется ещё более хищным. — Боишься, что я увижу, как покраснели твои щёки и дрожат руки?
Резко вырываю руку, чувствуя, как на коже остаётся пылающий след от его пальцев. Сердце колотится в горле, ноги окончательно превращаются в вату, но я упрямо качаю головой и отвечаю ледяным тоном:
— Чтобы вы знали, интенсивный сеанс для такого крупного и атлетичного пациента, как вы, по моим усилиям сопоставим с интенсивным марш-броском на дистанцию около пяти километров.
Наверное, я привела верный пример, доступный для понимания, поскольку во взгляде генерала мелькнуло удивление. А я продолжала свой ликбез, доказывая этому бесчувственному солдафону, что испытываю серьёзную нагрузку.
— У массажиста усиливается потоотделение и нагрузка на сердечно-сосудистую систему. Отсюда и прилив крови к щекам. А дрожь в руках… Мой организм просто сжёг весь доступный запас гликогена!
Он медленно отворачивается и, издав короткий смешок, глухо предлагает:
— Если тебе так тяжело, я готов перевернуться и перейти к более… щадящим процедурам.
— Лежите спокойно, — зло выпаливаю я. — Не время переходить к массажу пяток! Мы ещё не закончили с поясничным отделом.
Его плечи подёргиваются — смеётся?! Мои движения становятся более рваными, а голова кружится от терпкого аромата разогретого мужского тела. Смотрю на его спину и понимаю, что практически нахожусь на минном поле.
Лёгкое движение, мимолётное слово или быстрый взгляд… Никогда не знаешь, когда рванёт. А что однажды рванёт — уже и так понятно. Но я не сдамся. Ведь для генерала я — просто «балласт».
Воронов
Тьма в палате густая, хоть ножом режь, а воздух кажется слишком тяжёлым для лёгких. Я резко просыпаюсь от того, что всё тело ломит, как при высокой температуре, и моё дыхание — рваное, хриплое — разносится по комнате, как эхо недавнего сражения.
Но это не болезнь.
Сон всё ещё стоит перед глазами: в нём нет ни госпиталей, ни паралича, только Варя, её растрёпанные рыжие волосы и нежные округлости под моими руками. Там, в полузабытьи, я беру её так, как привык брать всё в этой жизни — властно и до конца.
А сейчас смотрю в пустой белый потолок, едва освещённый луной из окна, и чувствую, как быстро колотится сердце, разгоняя по венам раскалённый свинец. Моё тело, которое днём кажется предательской клеткой, сейчас гудит от первобытного, яростного желания.
Вспоминаю сегодняшний массаж и стискиваю челюсти. Валькирия, как прозвали в больнице Белову, старается казаться жёсткой и равнодушной. Но я видел, как дрожали её пальцы, заметил и блеск в ярко-голубых глазах. Дело вовсе не в гликогене!
На моих губах расплывается хищная, предвкушающая улыбка. Варя думает, что она меня лечит. Полагает, что держит дистанцию. Глупышка. Она уже на мушке. И я встану на ноги хотя бы ради того, чтобы этот сон стал реальностью. Мы только начинаем… Пышка-Барби!
Глава 6. Протокол безопасности
Утро начинается с того, что я трижды переглаживаю халат. Линии должны быть идеально ровными, воротничок — стоять так, будто он вырезан из тонкого пластика. Это моя броня. Сегодня я не Варвара, которая тает от одуряющего
