Если он ведёт себя как капризный мальчишка.
Его пальцы на мяче сжимаются так, что латекс жалобно попискивает.
— Мальчишка, значит? — его голос падает до опасного шёпота. — Хочешь проверить, на что способен этот мальчишка, Варя?
— Хочу, чтобы этот мальчишка сделал ещё десять повторений, — я не отвожу взгляда, хотя внутри всё дрожит от самоуверенного напора этого самца. — А потом мы перейдём к подъёму стопы. И вы будете делать это до тех пор, пока я не увижу прогресс. Или пока вы не попросите пощады.
— Я никогда не прошу пощады, — Воронов делает рывок вперёд, сокращая между нами дистанцию. Его лицо теперь в сантиметре от моего, и я отчётливо вижу мелкие капельки пота над его верхней губой.
— Вот и отлично, — я улыбаюсь, хотя моё дыхание сбивается. — Значит, переходим к шведской стенке. Семён! Помоги пациенту занять позицию.
Резко встаю, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Мои бёдра обтянуты тонким хлопком халата, и я кожей чувствую, как Воронов сверлит меня взглядом, когда Семён помогает ему перебраться к снаряду.
Следующий час превращается в изысканную пытку для нас обоих. Я стою за спиной генерала, придерживая за талию, когда он пытается удержать равновесие, ухватившись за деревянную перекладину. Вдыхаю ароматы лака и мела, а мои ладони горят от прикосновения к бёдрам мужчины — твёрдым, как гранитные глыбы.
— Выше колено, Воронов! — громко приказываю, преодолевая гул в собственных ушах. — Не жалейте себя!
— Да ты садистка, Белова! — хрипит он, и я вижу, как от напряжения у него на лбу вздувается вена.
Генерал пахнет солью и звериным упрямством. Каждое его движение — это борьба. Каждое моё касание — это вызов. Когда я поправляю его ступню, мои пальцы задерживаются на его лодыжке чуть дольше, чем нужно. Я чувствую, как его тело отзывается на каждый мой жест — не болью, а коротким, жадным импульсом.
В зале становится невыносимо душно. Кондиционер гонит холодный воздух, но он не спасает. Я вижу, как Воронов смотрит на мои губы, когда я отдаю очередную команду. Вижу, как он стискивает зубы, когда я прижимаюсь грудью к его лопатке, помогая выпрямить спину.
— Всё, — устало выдыхаю я, когда часы на стене показывают семь вечера. — На сегодня хватит.
Воронов тяжело оседает в кресло, которое Семён вовремя подкатывает сзади. Его грудь ходит ходуном, на широком лбу блестит пот.
— Знаешь, Барби… — он вытирает лицо краем майки, обнажая полоску крепкого живота с отчётливыми кубиками пресса. — Ты права. Это не детская разминка. Это допрос с пристрастием.
— Рада, что вы оценили, — я поправляю растрепавшуюся прядь рыжих волос, отвожу взгляд от его торса и чувствую, как горят мои щёки. — Завтра в то же время. И попробуйте только швырнуть в кого-нибудь гантель — я заставлю вас делать упражнения Кегеля.
Воронов выдаёт короткий, лающий смешок, в котором больше нет злобы, но появилось нечто гораздо более опасное — азарт охотника.
— Предпочту, чтобы эти упражнения делала ты… Подо мной.
— Не мечтайте, генерал.
— Посмотрим, Варя. Посмотрим, у кого из нас первого сдадут нервы.
Выхожу из зала, не оборачиваясь. Мои ноги кажутся ватными, и в коридоре клиники, наполненном тишиной и вечерней полутьмой, прислоняюсь к холодной стене. Сердце колотится в горле. Счёт 2:1 в мою пользу. Или не в мою? Я уже не уверена, кто в этой игре охотник, а кто — добыча.
Воронов
Каждая «детская» попытка сжать этот нелепый мячик даётся мне с трудом, но я готов делать это вечность, лишь бы Варя не убирала свою ладонь. Когда она накрывает мою руку своей, прохладной и мягкой, по телу проносится такой разряд, что искры в глазах — это уже не от боли в позвоночнике.
Я рычу для вида, жалуюсь на «бабские методы», а сам ловлю каждый её выдох, впитывая аромат ванили и чего-то неуловимо цветочного, от чего в голове начинается форменный хаос.
Ощущать упругую грудь, прижимающуюся к моей спине — это пытка похлеще любого допроса. Я притворяюсь, что подчиняюсь медицинскому авторитету доктора, но на деле просто схожу с ума от близости этого роскошного тела.
Когда Варя помогает мне выпрямить спину, я едва сдерживаюсь, чтобы не забить на все приличия и не притянуть её к себе. Не усадить на колени. Хочется смять этот крахмальный халат, задрать подол, почувствовать женщину кожей, а не через слои хлопка.
Валькирия думает, что дрессирует зверя, а тот просто выжидает удобного момента, чтобы наброситься на желанную добычу.
Глава 5. Танцы на лезвии бритвы
Внутренний телефон на моём столе трезвонит ровно в десять утра, и я даже не вздрагиваю. Знаю, кто это. Точнее, по чью душу этот звонок.
— Варвара Алексеевна… — высокий голос Светочки, нашего лучшего массажиста, дрожит так, будто она только что вышла из клетки с голодным тигром. — Этот новый пациент… он совершенно невыносим! Заявляет, что у меня «руки как у варёной медузы», и что он не позволит себя «гладить, как породистого щенка». А когда я попыталась усилить нажим, он просто… просто рассмеялся мне в лицо! Приказал прислать кого-то, кто не боится сломать ноготок.
Закрываю глаза и, тяжело вздыхая, тру переносицу. Бумага шуршит под моими локтями, напоминая о стопке неразобранных отчётов, но я уже понимаю: сегодня на это времени не останется.
— Иди отдохни, Свет. Выпей чаю с мятой. Я сама им займусь.
Положив трубку, встаю и накидываю халат. В кабинете душно, и я открываю окно, впуская свежий весенний воздух, а потом с сожалением смотрю на свой утренний кофе, который успел превратиться в холодную бурую жижу. Вылив его, подхожу к высокому зеркалу в углу, чтобы поправить волосы, и замираю.
Из отражения на меня смотрит женщина с яркими, лихорадочно блестящими глазами и… улыбкой. Широкой, торжествующей улыбкой, которую я даже не осознавала.
— Дура, — шепчу своему отражению, и улыбка мгновенно сползает с губ.
Сурово смотрю на себя и с размаху хлопаю ладонями по щекам. Кожу обжигает, в ушах звенит, зато немного прихожу в себя.
— Не размякай, Белова. Слышишь? Не смей таять от его взгляда. Там стали больше, чем в бронепоезде! Генералу просто скучно. Заперт в четырёх стенах, лишён власти, нормальной еды и движения. Ты для него — единственное развлечение. Мягкая игрушка, которую можно подразнить. Если дашь слабину, этот мужчина снова назовёт тебя «балластом». Он не помнит ту встречу пять лет назад, забудет и эту. Ты для него лишь эпизод, не больше.
Помогает. Я поправляю рыжую косу, туго перехваченную резинкой, и решительно выхожу из кабинета. Сунув
