вы попытаетесь сопротивляться, я наглядно продемонстрирую, что профессионально умею причинять боль. Чисто в медицинских целях, разумеется.
Беру со стола неврологический молоточек. Тяжёлый, холодный инструмент хищно блестит под люминесцентными лампами.
— Ложитесь на живот, Даниил Викторович. Живо.
— Я бы с гораздо большим удовольствием прилёг на тебя, Барби, — иронично выплёвывает он, но в голосе нет прежней уверенности.
Взгляд Воронова сейчас весит тонну. В этих стальных глазах — ядерная смесь из ярости, унижения и чего-то, что у обычных людей называют отчаянием. Я молча выгибаю бровь, демонстрируя полное отсутствие интереса к его подкатам. Генерал секунду сверлит меня глазами, а затем выдавливает сквозь сцепленные зубы:
— Массаж пяток, значит?
Не дожидаясь ответа, он опирается своими непомерными ручищами о край кушетки. Мышцы на предплечьях вздуваются тугими узлами, лицо багровеет, и он с трудом переворачивается на живот.
— Только для разогрева, — вкрадчиво шепчу я, нависая над его широченной спиной.
Пять лет назад этот человек улетел, оставив меня глотать снежную пыль и обиду. А сейчас он никуда от меня не денется. И, боже, как же мне это нравится!
Воронов
Взгляд этой строгой пышки — как ледяной скальпель, как выстрел в упор. Я привык, что бабы при виде моих погон либо тают, либо тушуются, а эта рыжая Валькирия смотрит так, будто я — дефектная деталь, которую она вознамерилась выправить. И, чёрт возьми, я подчиняюсь. Просто валюсь на живот, вжимаясь челюстью в жёсткую медицинскую подушку, лишь бы не выдать того, как позорно дрогнули руки.
А потом она касается моей спины.
Латекс перчаток — тонкая преграда, которая только усиливает жар её ладоней. Каждое движение, каждое уверенное нажатие пальцев вдоль позвоночника отзывается в теле не только привычной тупой болью, но и первобытным, тягучим огнём, прожигающим чресла. Когда она осторожно проходится молоточком по пояснице, я не выдерживаю. Сдавливаемый в груди рык вырывается хриплым, рваным стоном.
— Потерпите, генерал, — шепчет женщина над самым ухом, и её дыхание щекочет мне затылок. — Знаю, что больно.
Дура. Какая к чёрту боль? Я лежу и до белых костяшек сжимаю края кушетки, потому что единственное, о чём я сейчас могу думать — это о том, как запредельно долго у меня не было женщины. И о том, что эта «Барби» пахнет ванилью и грехом, от которого у меня окончательно сносит все тактические настройки.
Глава 3. Диета для «Медведя»
Размашисто ставлю подпись под листом назначений, и звук шариковой ручки, царапающей плотную бумагу, доставляет мне почти физическое удовольствие. Напротив каждой позиции — ЛФК, электрофорез, лечебный массаж — я ставлю жирные, бескомпромиссные галочки. В графе «Диета» я вывожу «Стол № 5» и подчёркиваю это дважды. Никакого жареного, острого или копчёного. Только парные овощи, нежирная куриная грудка и кисель, от одного вида которого суровые мужчины обычно начинают тосковать по маминым котлетам.
— Семён, вези Даниила Викторовича в четвёртую палату, — командую, закрывая историю болезни. — И проследи, чтобы он переоделся в больничную пижаму. Камуфляж сдайте на склад. В моём отделении маскироваться не от кого.
Воронов, лёжа на животе, медленно поворачивает голову. Его лицо, впечатанное в край кушетки, выглядит помятым, но взгляд остаётся таким же острым, как скальпель хирурга.
— Пижаму? — вкрадчиво переспрашивает он, и его бас заставляет стеклянные стаканчики на моём столе мелко подпрыгивать. — Ты ещё чепчик мне выдай. С кружевами! Чтобы я окончательно соответствовал твоему «домику для Барби».
— Если это поможет вашему выздоровлению, Даниил Викторович, я рассмотрю этот вариант, — приторно улыбаюсь я, поправляя стетоскоп на шее. — А пока — только синий хлопок в полоску. Семён, приступай.
Наблюдаю, как Семён ловко подкатывает каталку. Слышно натужное кряхтение, скрип колёсиков по линолеуму и тяжёлое дыхание генерала, который даже сейчас пытается казаться скалой, хотя его тело предательски отказывается подчиняться. Когда оба исчезают в коридоре, я облегчённо выдыхаю. Ладони под латексными перчатками вспотели, а сердце до сих пор колотится в рёбра, как пойманная птица. Работа с таким пациентом — это как попытка приручить дикого кабана с помощью зубной щётки.
* * *
Время близится к обеду. В коридорах клиники разливается специфический аромат: запах варёной капусты, разведённого хлора и свежего постельного белья. Я иду по отделению, и звук моих невысоких каблуков ритмично отстукивает «тук-тук-тук» по глянцевому полу. Останавливаюсь у четвёртой палаты, и мои пальцы замирают на дверной ручке. Странно. Из-за двери тянет чем-то совершенно не больничным.
Запах густой, агрессивный и до боли знакомый. Плавленая моцарелла, чесночный соус и поджаристое тесто. Пицца?
Рывком открываю дверь.
Картина маслом: генерал Воронов, переодетый (хвала небесам и терпению Семёна) в ту самую полосатую пижаму, сидит на кровати. На его коленях, прямо поверх белой простыни, покоится огромная картонная коробка с логотипом местной доставки «Пепперони Экспресс». В руках — сочный, треугольный кусок, с которого тянется длинная нить сыра, а в воздухе стоит такой аромат, что у меня мгновенно сводит желудок.
— Воронов! — мой голос звучит как хлыст. — Откуда это здесь?
Даниил замирает. Его челюсть, покрытая густой щетиной, застывает, а стальные глаза смотрят на меня с вызовом.
— Птичка принесла, — нагло отвечает он и невозмутимо отправляет кусок в рот. — В вашем меню, Варвара Алексеевна, явно не хватает калорий для взрослого мужчины.
Подхожу к кровати быстрыми, решительными шагами, беззвучно пружиня по кафелю. Воздух в палате кажется наэлектризованным. Я чувствую жар, исходящий от генерала, и запах копчёной колбасы, который смешивается с терпким мускусом его огромного тела.
— У вас в истории болезни чётко прописан «Стол номер пять», — я буквально вырываю коробку из его рук. — Избыток соли и жира вызывает отёки, которые давят на ваш и без того зажатый нерв. Вы хотите встать на ноги или планируете до конца дней кататься на колёсиках, зато жуя колбасу?
— Белова, верни еду, — он делает попытку потянуться за коробкой, и я вижу, как под тонкой тканью пижамы перекатываются мощные жгуты мышц на его плечах. — Я генерал, а не дух, у которого отобрали заначку.
— Здесь вы — пациент, Даниил Викторович. А я — ваш генерал, — я прижимаю коробку к груди, чувствуя её приятное тепло через ткань халата. — Эта улика конфискуется… в пользу медицинского персонала.
Разворачиваюсь на каблуках, не давая мужчине опомниться. Мой халат взметается, как белое знамя победы. Уже у самой двери не выдерживаю. Запах пепперони настолько невыносим, что я достаю один из оставшихся кусков — золотистый, с пузырьками запечённого сыра — и откусываю добрую половину.
О, боги! Тесто хрустит, соус обжигает язык приятной остротой, а нежная ветчина просто
