взглянул в окно думая об Алисе. Как она стояла у своей палатки, раскладывая пряники с той же дотошностью, что я раскладывал игрушки. Каждый на своём месте, каждая упаковка аккуратно завязана. Она смеялась вместе с покупателями, отвечала на вопросы, и в её голосе звучала такая искренность, что хотелось стоять рядом и слушать.
Когда она принесла эклеры, я заметил, как дрожали её руки. Она и правда боялась, что я не оценю, откажусь, но продолжала идти вперёд, несмотря на страх.
Я улыбнулся тогда. Сам не заметил, как это произошло. Просто что-то внутри щёлкнуло, когда она сказала: «Каждый раз я думаю: а вдруг не получится? А вдруг испорчу? И начинаю заново». Это было так… знакомо. Так похоже на меня.
Но я не мог позволить себе считать это улыбкой, потому что если признаюсь, что улыбнулся, то придётся признать и другое. Что она мне нравится. Что впервые за пять лет я хочу не просто существовать, а жить.
И это пугало больше всего.
Перед глазами всплыло лицо Маши, такое, каким я запомнил его в последний день. Бледное, измученное болезнью, но всё ещё улыбающееся.
«Обещай мне, что будешь жить дальше», — сказала она тогда, держа мою руку. — «Не застрянешь в прошлом, найдёшь кого-то и полюбишь снова».
Я обещал, но не сдержал слово.
Прятался в мастерской, восстанавливая сломанные вещи, потому что людей восстанавливать не умел. Говорил себе, что так правильно, что я не заслуживаю счастья, потому что не смог спасти её.
Но появилась Алиса, и что-то во мне начало оттаивать медленно, болезненно.
Барон подошёл, положил голову мне на колени. Я погладил его по загривку.
— И что нам делать? — спросил я вслух.
Пёс молчал, но в его глазах читался ответ: «Ты и сам знаешь».
Я знал, но знать и сделать — разные вещи.
Что, если я открою сердце, а потом снова потеряю или оно ей вообще рядом не упало, моя открытость и предложенное? Я встал, прошёлся по мастерской. Остановился у верстака, где лежала балерина. Почти готова, осталось только закрепить последние детали. Я взял её, повернул на свету. Каждая складка пачки восстановлена, каждая трещина заполнена. Целая.
Может, и я могу стать целым снова?
Глава 10
Второй день ярмарки начался с того, что я уронила коробку с пряниками и половина печенья раскрошилась. Лена подняла глаза к небу, будто молясь о терпении, а я присела на корточки, собирая обломки, и чувствовала, как внутри всё сжимается.
— Алис, успокойся, — сказала Лена, помогая. — Это просто пряники. У нас ещё целая коробка.
— Дело не в пряниках.
— Тогда в чём?
Я посмотрела на соседнюю палатку, где Демид раскладывал игрушки. Он не обернулся на шум, просто продолжал работать, и я почему-то была благодарна за это.
— В том, что сегодня второй десерт, — сказала я. — Штрудель. А я понятия не имею, сработает ли.
Лена вздохнула, выбросила обломки в пакет.
— Сработает. Ты же видела, как он вчера съел эклер? Почти целиком первый проглотил, точно тебе говорю! Ему понравилось.
— Но он не улыбнулся.
— Потому что упёртый. Но это не значит, что ты проигрываешь.
Я встала, отряхнула руки. Может, она и права, но страх никуда не делся.
К полудню народу стало больше. Я продавала пряники, улыбалась покупателям, но краем глаза всё время следила за Демидом. Он был таким же сдержанным, как вчера, отвечал на вопросы кратко, не улыбался, но когда к нему подошла пожилая женщина и спросила про фарфорового ангела, что-то изменилось.
Я видела, как он взял фигурку, повернул её на свету.
— Это работа немецкого мастера, конец девятнадцатого века, — доносилось до меня, и голос его зазвучал иначе. Мягче, теплее. — Видите эти крылья? Они расписаны вручную, каждое пёрышко отдельно.
Женщина слушала, кивала, и я слушала вместе с ней. Демид говорил о технике, о краске, о том, как трудно восстановить такую вещь, если она повреждена. Женщина купила ангела. Демид упаковал его, передал, и она ушла, благодаря.
Я взяла коробку со шуделем и пошла к нему.
— Второй десерт.
Он посмотрел на меня, потом на коробку.
— Штрудель?
— Яблочный, с корицей и изюмом. Попробуйте.
Он достал кусок. Тесто было слоёным, золотистым, начинка проглядывала сквозь тонкие слои. Я пекла его ночью, раскатывая тесто до прозрачности, чтобы сквозь него можно было читать газету. Бабушка учила меня этому — говорила, что настоящий штрудель должен быть лёгким, как облако.
Демид жевал медленно, закрыв глаза.
— Бабушка пекла такой, — сказал он тихо.
Я замерла.
— Ваша бабушка?
Он кивнул, доел кусок. Потом опустился на стул у палатки, и я села рядом, не спрашивая разрешения.
— Расскажите, — попросила я.
Он молчал несколько секунд, глядя куда-то вдаль.
— Она воспитала меня. Родители погибли, когда я был совсем мелким. Бабушка взяла к себе, научила всему. Терпению, в первую очередь. — Он усмехнулся. — Я был импульсивным ребёнком, всё хотел сразу. Она посадила меня за стол, дала разобранные часы и сказала: «Собери, не торопись».
— И вы собрали?
— Да какой там! — он качнул головой. — Но это так увлекло, что меня не слышно и не видно неделю было. В итоге она помогла, конечно. А потом были еще одни часы, и еще одни. Она подрабатывала так, всей деревне часы мастерила. Хотя почему-то в обществе бытует мнение, что часовых дел мастер мужское.
— Она умерла? — спросила я тихо.
— Давно. — Демид посмотрел на меня. — Но каждый раз, когда я работаю с чем-то старинным, я слышу её голос: «Не торопись, каждая деталь важна».
Вечером, когда ярмарка начала пустеть, Демид принёс два стакана чая и протянул один мне.
— Спасибо…
Наши пальцы соприкоснулись. На секунду, не больше, но я почувствовала тепло его руки, грубость мозолей от работы. Я вздрогнула, но не отстранилась. Смотрела на его руки, сильные, с длинными пальцами, которые держали хрупкие вещи так нежно, будто боялись сломать.
Руки мастера.
Он отпустил стакан и отступил. Я пила чай, глядя на него украдкой. Высокий, в чёрном свитере, с сединой на висках. Красивый.
Я не замечала раньше. Нет, замечала, но не позволяла себе думать об этом, потому что всё ещё разбиралась с обломками брака. Но сейчас рядом с ним в свете гирлянд я позволила себе реально увидеть не угрюмого реставратора, а шикарного, статного мужика, пусть слегка и закрытого от мира.
— Алиса, — позвал он.
Я подняла глаза.
— Да?
— Штрудель был хорош. Правда.
— Но вы не улыбнулись.
Он посмотрел на меня долгим нечитаемым взглядом.
— Предвкушаю завтрашнее лакомство, у тебя есть один
