груди у Лесняны спал! Под юбку мордой своей нечистой заглядывал! На коленях валялся! В баню (тут Леська аж задохнулась) в баню и в ту лез, рожу свою хитрую в отдушину совал! Ничего, ровно ничего святого!
— Я никуда не уйду, — пропыхтела Леська, таща корзину.
— Неужто не боишься?
— Боюсь, — призналась Леська. — Со страху видишь, места себе не нахожу.
— Да ты с утра как заведённая, — сказал леший. — Уже и репу прополола, и огурцы собрала, и постирать успела, и похлёбку сварила… когда ж ты бояться-то успела?
Леська дотащила корзину до двери и вздохнула. Как тут объяснишь, что она нарочно себя делами заняла, чтобы не думать об вчерашнем? Не боялась бы, так не стала бы столько сегодня дел на себя взваливать! Даже жару решила не пережидать, а в лес пойти. Как раз самое время черноголовник собирать. А потом к вечеру ближе можно пройти вдоль опушек и набрать тысячелистника да котоголовника…
Леший покрутился под ногами, да и обернулся котом, видно, чтобы не помогать. Сел у закрытой двери, подождал, пока Леська её откроет, вошёл первым и уютно устроился возле холодной печки. Леська грохнула корзину возле лавки.
— Обедать-то чем будем? — спросил леший. — Похлёбку эту твою с крапивой я не буду! Пирожков хочу!
— Могу испечь, как в село схожу, — ответила Лесняна. — Старый Пырик вон говорил, что внучка у него захворала, а Белоскорикам надо курятник заговорить. Может, и ещё кому что надобно, не знаю… Урожайные запевки уж поздновато петь, а вот от вредителей всегда можно! Возьму яиц да муки, да молочка… напеку тебе пирожков. А пока ешь похлёбку, дядюшка, всё одно ничего больше нет!
— Ну хорошо, — проворчал леший, садясь на скамейку и глядя на плошку с похлёбкой. — Какие пирожки напечёшь? С капустой не ем, с морковкой не ем. С луком да яйцаме могу. Или с мясом!
— Разборчивый какой. А в лесу всё ел! — припомнила ему Леська.
— Говорил же: не я это.
— А кто тогда?
— Белое дитё, — деловито пояснил леший. — Сам я его редко вижу, он прятаться мастак. Но следы его находил неоднократно.
— Ахтыж…
— И попрошу. Меня зовут Хозяином, на худой конец — Дядюшкой лесным, ну или хоть вот как ваши деревенские, Лешим. Но уж не как ты — Ахтыжблином, Ахтыжгадом и Ахтыж, простите меня Древобоги, змеем! Никто, кроме тебя, никто во всем Северном краю лешего Ахтыжзмеем не кличет! А ну как я обижусь?
— Не, ты уж не обижайся, — вздохнула Леська, раскладывая постиранное кучками: юбки отдельно, кофты отдельно, исподнее отдельно. — Но мог бы и раньше сказать, что ты не Ах.
— Я очень даже Ах, — заявил леший. — Но не Ахтыжзмей же! Ты можешь звать меня Ахкакхорош или Ахкакойкрасавец! Или хотя бы дядюшка Ах!
Леська швырнула в него наволочкой.
— Рассказывай, дядюшка Ах. Про белое дитя рассказывай! Кто он?
— Да бегает там… малец один. Сначала вовсе махонький был, — леший раздвинул ладошки с корявой сероватой кожей, похожей на осиновую кору и показал, каким маленьким был белое дитя. — Смешной такой и вовсе не белый. Потом эти двое, тёмный да светлый, как давай драться! Огого! У чёрного меч чёрный, у белого — клинок серебристый, узкий, будто рыбка блестел…
Леська села у стола, подперев лицо руками. Слушать было интересно, а ещё интересней — догадываться, о чём дядюшка леший так оживлённо рассказывает. Потому как понять его скороговорку было ох как сложно!
— Двое! — без запинки частил дядюшка Ах. — Этот, с чёрным клинком — только тронул, и ыррр, а тот, с белым, и не думает падать! А тот, с белым, срезал чёрную прядь с чёрной головы! Волосы — вжих! — и враз обратно приросли! А та, с небес, на обоих крылами чёрными бросалася! Ууу!
— Дрались? — уточнила на всякий случай Леська.
— Ох дрались! Ох как дрались!
— И кто ж победил? Белый, поди? И почему он дитя-то?
— Да не он! Тот старый был! А этот мальчоночка совсем, — махнул рукой леший и запрыгнул на лавку рядом с Леськой.
Набил рот пирогом — и так, внабивку, дальше стал сказывать.
— И та, сверху — вжжжж! А чёрный упал, и она когтяме его, когтяме! Подняла над лесом и понесла. А он — ааааа! И сверху, камнём, на белого! Как есть растопырился и слетел, будто нетопырь! И зубаме его, белого, зубаме!
Леська недоверчиво головой качнула.
— Да как же он не разбился-то, если с высоты упал?
— Она его, значит, кинула так, эта…
— Птица?
— Птица, да не птица — человечица. С лицом бабским, с прости ж вы меня Древобоги, с грудяме до пупа. Страшная — ни в сказке сказать, ни вырубить топором. Страшнее кикиморы, а они, надо сказать, не самые приятные мои знакомки!
Леська так и прыснула со смеху, несмотря на то, что описание птицы-человечицы было жутковатым.
— И налетел он, чёрный, на белого, и своим клинком его проткнул. А белый — чёрного. Своим. И осталась только эта птица страшная да младенчик.
— Это и был белое дитя? — поняла Леська. — А давно это было?
— А недавно, — кивнул дядюшка Ах. — Мальчишечку того она, страшная птицебаба, вырастила, выкормила, но я за ними наблюдать опасался. Чуть ближе подойдёшь — она, страшная, кусаться кидается. Ловила она зайцев да косуль, малыша кормила, не обижала… он уже и подрос теперь.
— Большой вырос-то?
— Ну повыше меня будет. А годаме примерно с тебя. Хотя, может, и помоложе.
— Ты же сказал — недавно, — удивилась Леська. — Хотя я вот видала его когда-то, и правда не очень он маленькое дитё-то.
Леший только плечами пожал.
— Вас, людей, разберёшь, что ли? Вы сначала дитятки, а потом моргнёшь — и старые уже, — проворчал он.
Да и то: если ребятёнок старше семи лет, он уже всяко выше дядюшки Аха будет!
— И что же, так он и живёт в лесу с этой… птицей?
— Не, она померла недавно, — сказал дядюшка Ах, болтая ногами и жуя пирожок. — Я даже сходил, проверил. Мальчонка её закопал. Но место там! Фу, нехорошее, душное! Видать, птица та из нечистых тварей и всё собой отравила. Хотя, ежели подумать, там и раньше нехорошо было. Может, и в самом этом мальчонке что-то такое есть. Не ведаю.
Леська призадумалась. Давно или недавно, кто этого лешего знает: он небось на свете тыщу лет живёт, не меньше. Ещё древобородых небось застал да глиняных людей, от которых нынче — одни курганы остались. А про белое-то дитя когда рассказывать стали? Сколько Лесняна себя помнит, столько и говорили. Матушка же вспоминала, что раньше такого
