в их краях не водилось? Вспоминала. А люди в лесу всегда пропадали. Разные: старые, молодые, дети малые и молодки в самом соку. Парни и девки пропадали, а как-то даже, говорят, ещё до рождения Лесняны, волхв из лесу не вернулся. Тот, который с Беловластом, сказывают, мог разговаривать и меч у пояса носил, будто воин, а не жрец. Двадцать лет назад он пропал, вот сколько!
Но двадцать лет… двадцать лет для Леськи — это же было больше, чем вся её жизнь! Двадцать лет назад ветка железной дороги ещё не соединяла Моховые горы и Рыжестепье, ещё не были дороги утыканы деревянными столбами, по которым люди из Железного Царства развешали долгие-предолгие провода, соединившие сразу несколько государств между собою… и в самом городе-столице, в Ключеграде, двадцать лет назад поди не сияли ещё огромные белые фонари. А теперь — покланяешься великой Дорожнице, а потом, вместо того, чтобы на каждом перепутье крошки хлеба оставлять, садишься да едешь… и целые сотни вёрст нет тебе ни одного перекрёстка! Леська раз ездила с Травиной до города Серёды. Вроде и недолго, а боязно.
Недавно или давно всё это было? Для Леськи вся жизнь и ещё кусочек, а для лешего небось как будто вчера.
— Дядюшка Ах, — позвала девушка, — а что же теперь-то мне делать?
— Уезжай к мамке, — отрезал леший. — Деньги у тебя есть. Езжай к матери в Дубравники. Считай, напрямую это чуть поболе десяти вёрст, да и лес один и тот же дотудова тянется, так что свидимся. Плохо это Травина придумала: одну тебя оставлять. Где это видано: дочку незамужнюю одну бросать? Что люди скажут?
— Да ведь сам говоришь: недалеко. Тем боле сейчас не тёмные века какие, кто как хочет, так и живёт, — стала оправдывать матушку (и себя тоже) Лесняна. — Рано все начинают сами по себе жить-поживать, вот и…
— Вот и расхлёбывай потом лаптём жизнь эту вашу самостоятельную, — засердился леший. — Выдумали всё по-новому, а боги-от, они гневаются. Они ведь всё помнят за вами, глупыме! И дороги ваши эти из железа, и леса погубленные, и дома каменные… и печи чугунные! Всё помнят! А елетричество это ваше? Протянули всюду провода, спасенья от их нет! Небось та, с грудяме, об провода и убилася, бедолага нечистая!
— Точно знаешь? — улыбнулась Леська.
В Овсянниках никаких проводов не было, досюда даже телеграф не протянули, так что это леший зря ворчал: проводами тут никто б не убился.
— Врать не буду: неизвестно мне это. А только уезжай. Неровён час вся деревня к тебе заявится! Там у одного ружьё-двустволка, там у другого дробовик, а у третьего, прости ж меня Древобоги, тревольвер. Кто на зверьё охотится, а кто и на людьё! Что я, дядюшка Леший, против тревольвера могу?!
— Неужто тебя, лешего — и застрелить могут? — всплеснула руками Лесняна.
У дядюшки Аха аж слова все порастерялись и голос пропал. Выпучил он глаза, встопорщил бороду, да рот стал открывать и закрывать. Леська налила ему в кружку воды. Леший залпом выпил всё до капли, грохнул кружкою о стол и рявкнул:
— Дура, прости ж меня Древобоги! Мне-то что будет? О себе подумай!
— Да я и думаю, — сказала Лесняна. — Я думаю! Думаю вот, кто тебя, дядюшка леший, привечать будет, у кого ты на коленях мурлыкать станешь, и кому будешь фокусы мышиные показывать. А ещё — кто ему, белому-то, будет еду носить…
Тут она за окно поглядела — уже и обеденное время проходит, быстро-то как. Раз там, в лесу, не леший, а голодное дитё, у которого даже его чудовищная птица-кормилица умерла… так не надо ли туда почаще еду приносить?
Подумала, и тут же поднялась. Раздула в печи угольки, подкинула полешек.
— Зачем опять печку вздула? Не жарко тебе? — проворчал леший.
— Кашу варить буду.
— Для чего кашу-то?
— Крапивной-то похлёбкой разве наестся?
— Кто? — простонал дядюшка Ах.
— Дитё белое, — вздохнула Леська.
Дядюшка леший тоже вздохнул.
— Непутёвая ты девка, несуразная, — заключил он ни с того, ни с сего, обернулся котом и был таков.
Только шерсть рыжая за окном промелькнула.
ГЛАВА 8. Встреча в лесу
Леська почти бежала лесной тропой, не обращая внимания ни на комаров, от которых снадобьем не намазалась, ни на то, что под ногами творится. Даже запнулась пару раз о корни деревьев, но и тогда не остановилась. Только на полянке с четырьмя пнями дух перевела и опомнилась. Горшка и ложки на пне не было. Лесняна сперва разобиделась — а потом сообразила, что час неурочный. Ведь тот, кого она кормила, приходил сюда по пятым дням семидневья, а нынче первый! От разочарования и оттого, что не подумала да побежала, Леся едва не разревелась. Но горшок с кашей да сухую лепёшку на воде всё-таки оставила на месте. А потом вдруг увидала, что в лес тянется узкая тропка. Вернее даже, дорожка примятой травы. Словно сегодня кто сюда уже приходил.
Раньше, думая, что задабривает лешего, Лесняна и не собиралась смотреть, кто тут вокруг поляны ходит-бродит да кто какие следы оставляет. Разве будет кто следить за лешим?! Но теперь, узнав от дядюшки Аха, что в лесу живёт мальчик, живой, почему-то прячущийся от людей, девушка почувствовала зуд любопытства.
Этот зуд начинался откуда-то пониже поясницы и пробирался по спине до самого затылка. И стоило Леське увидать притоптанную траву, как она сделала охотничью стойку, навроде собаки старого Пырика. Коснулась обмятой ногами муравке — остро запахло зеленью. Травинки тут же распрямились и защекотали Леськины пальцы. Живительная сила травницы сама собой пробудилась от сна. Щека сделалась тёплой, будто солнечные лучи пригрели. Нет, так не пойдёт, если сейчас вся трава распрямится, то не найти будет следа Белого дитя!
И Леська, осторожно, будто косуля, ступая по протоптанной стёжке, углубилась в лес. И страшно ей было, и любопытно, и зуд от копчика до затылка никак не унимался. Стараясь дышать и идти как можно тише, девушка пробиралась мимо колючих кустов и разросшихся трав, между стволов осины да липы, между корягами замшелыми да пнями трухлявыми. Лесняна шла осторожно, приглядываясь и прислушиваясь, но всё равно не сразу поняла, что чем дальше от четырёх пней, тем вокруг становится темнее и тише. Уши словно мхом заросли, и воздух будто бы делался всё более затхлым. Вместе с этим росло и ощущение камнем давящей жути.
Оно появилось не сразу, но Леське довольно скоро стало неуютно, а потом и просто страшно. А тут ещё под ногами вдруг стала мягкой
