туда, где она не причинит мне вреда. Но паника ускользает от меня, вырываясь из моей хватки. Она разрастается в моей груди, пока я едва могу дышать.
— Дошло, милая?
Мне хочется перерезать Доусону глотку, прежде чем он скажет что-то еще, заткнуть уши руками, чтобы не слышать его следующих слов. Но вместо этого я стою как вкопанная и смотрю на него. Я всегда была из тех, кто либо сражается, либо убегает, но никогда не бездействует. Никогда не замирает на месте.
Но все, что я могу сделать, — это стоять и смотреть, как он жестоко ухмыляется и говорит:
— Якорь может быть только один. Если ты привяжешь себя к острову, Король Нежить погибнет.
Глава 42
Уилла
С самого начала, как только мы встретились, В Нико уживались две личности: человек самопожертвования и человек алчности. Человек жестокости и человек благородства. Безразличия и страсти.
«Наши миры переплетены теснее, чем ты думаешь. И ты, Уилла Дарлинг, спасешь их обоих».
«Мир может сгореть, небеса могут обратиться в прах, но мы с тобой… мы выстоим».
Кто он на самом деле? Тот, кто веками разрывался на части ради Летума? Или тот, кто готов на все, чтобы сохранить то немногое, что даровала ему вселенная? Король Нежить? Или просто Нико, который отдал мне свое сердце и поклялся защищать мое, чего бы это ни стоило?
Доусон вздрагивает от удовольствия.
— Похоже, братец был не совсем честен с тобой, да? Возможно, тебе не стоило так доверять человеку, который распоряжается смертью как ни в чем не бывало.
Он задумчиво замолкает, постукивая пальцем по нижней губе.
— А может, он просто тебе не доверяет.
Я прочищаю горло, но мой голос теряется где-то среди надвигающейся волны, грозящей поглотить меня. Это не гребень яростного пламени, которым можно размахивать как оружием, а нечто гораздо худшее — отчаяние. За все годы, что я бегу, мне удавалось опережать его. Я бежала до тех пор, пока не затекли мышцы, пока не оголились нервы, а потом бежала еще. Все для того, чтобы не попасть в оскверняющую яму отчаяния, которая поглотила Селию, моего отца и многих других.
Доусон смотрит поверх моей головы, словно видит, как опасно накренилась волна надо мной.
— Как ужасно… — бормочет он с притворным сочувствием. — Показать кому-то, кто ты есть на самом деле, и дать понять, что тебе нельзя доверять свои драгоценные вещи. Как ужасно, что в отчаянной жажде любви ты обнажила все свои чувства, а в итоге показала им, куда именно нужно бить.
Мои ребра больше не ощущаются как кости, а превращаются в железные цепи, которые все туже и туже стягивают мои легкие. Это неправда. Не может быть правдой. «Посмотри на все, что я готов сжечь дотла ради тебя, дорогая».
Но в темных уголках, в местах, израненных болью и отверженностью, уверенности меньше. Кто вообще может полюбить такого изуродованного человека, как я? А Нико… Нико всегда видел меня. Видел под чистой кожей отвратительные шрамы. Те, что извиваются и тянут, уродуя все, что делает меня человеком. Превращая меня в то жалкое существо, которым я являюсь.
«Я никогда не смогу смириться с твоей трусостью. Я должен быть жалким, чтобы хотеть тебя».
Я изучаю лицо Доусона, отмечая сходства и различия между двумя братьями. У них обоих одна и та же пугающая одержимость, но если у Нико она похожа на мрачные объятия, то одержимость Доусона — это что-то вроде пытки. Как вырванные ногти и расплавленная кожа. Как бетонный потолок в исправительных лагерях и полное равнодушие ученых и врачей.
Доусон — это бездонная пустота, внутри него нет ничего, кроме скуки и порочности. И он знает, что если я привяжу себя к острову раньше, чем стану такой же пустой, как он, то он потеряет свое преимущество. Я перебью всех его приспешников, а Нико будет рядом со мной, и Доусон останется ни с чем. Я оставлю его в живых, только чтобы заставить столкнуться со своим самым страшным страхом — состариться, стать бессильным и одиноким.
Я тянусь к тому месту за сердцем, где застыла моя магия. Я бью по нему кулаками до крови, пинаю его, пока не вздрагиваю. Но лед не поддается, потому что, узнав о страхах Доусона, я обнаружила и свои собственные.
Страх, порожденный ложью и предательством, длившимися всю мою жизнь. Страх быть использованной и брошенной. Страх, что тебя никогда не выберут.
И хотя с тех пор, как я прибыла в Летум, страх не исчез полностью — его вязкая пелена все еще стоит у меня в горле, — я не позволю ему сломить меня. Нико показал мне, как использовать боль и страх: пробуждать их, как электрический разряд, и использовать как смертоносное оружие. Без их влияния я вспоминаю, какой была раньше. Девушкой, которая любила и каждый день боролась, чтобы защитить эту любовь.
Нико доверил мне свою боль, свое королевство, свое сердце.
Я достаточно смелая, чтобы сделать то же самое. Не поддаваться безразличию и неуверенности. Позволить своим страхам вести меня вперед, а не тянуть на дно.
Расправив плечи и выпрямив спину, я отпускаю все эмоции, которые подавляла последние два столетия. Они бурлят в моих венах и искрятся в кончиках пальцев, сжимающих гладиус. Страдания, любовь, разбитое сердце, боль. Все это поднимается волной, наполняя мои кости силой, а сердце — жаждой борьбы.
Я рассекаю гладиусом свою зажившую ладонь, а затем поднимаю меч и посылаю его в грудь Доусона.
Он невероятно быстр, его рефлексы отточены веками насилия, но он не успевает увернуться от клинка. Меч слегка рассекает его предплечье, и его собственное оружие с грохотом падает на пол пещеры. Я бросаюсь на землю и ныряю к кромке воды, как раз когда Доусон ныряет за мной.
Воздух вырывается из моих легких, когда его тело наваливается на меня. Даже несмотря на то, что он еще молод, он намного крупнее меня, и его вес сдавливает мне грудь, так что я едва могу дышать, извиваясь под ним.
Его глаза вспыхивают безудержной яростью, когда он хватает меня за горло. А когда я лишь смеюсь — не пытаюсь защититься, а вместо этого тянусь к воде, — Доусон кажется мне совершенно нечеловеческим существом. Под его кожей нет ни души, ни магии, ни мечтаний. Пустой сосуд.
— Ты думаешь, раз ты бессмертна, то тебе ничего не будет, — шипит он, и его горячая слюна брызжет мне в лицо. — Я сдеру с тебя кожу, моя милая. Выпью твою кровь и буду проникать в
