и мне кажется, что я сгорю заживо от переполняющей меня силы. Мои нервы на пределе, свет и магия пронизывают мою кожу. Каждый вдох раздувает тлеющие угли в моих легких, обжигая грудь, пока дикая магия острова распространяется вокруг. Во мне, вокруг меня. В бурном потоке моей крови и в костях.
Ты моя. Эти слова отзываются во мне эхом, и я не знаю, мои они или острова. Ты моя, и я никогда тебя не отпущу.
Моя, моя, моя.
Я чувствовала это в каждом прикосновении Нико, в каждом его движении внутри меня. Это въелось в нас так глубоко, что даже вселенная не сможет стереть, это в наших гребаных костях. Моя. Я вырезаю его на картине, покрываю глазурью силы, скрепляю кровью. Пока оно не станет таким же вечным и неизменным, как сама Вселенная.
Черные края моего зрения расплываются, когда я добавляю последний мазок. А потом с маниакальным смехом отпускаю все на волю.
Звездный свет взрывается.
Сила света, звука и времени оглушает меня, и на мгновение мне кажется, что я испепелил само бытие.
Я зажмуриваюсь, когда меня отбрасывает назад, и с болезненным стоном падаю на землю, закрывая уши руками, чтобы защититься от оглушительного шума. Это полная противоположность тишине: звук заполняет мои уши, давит на грудь, проникает в самое сердце.
Вокруг меня нет ни неба, ни мира. Только бесконечный цвет, который испепелит меня, пока я лежу, уткнувшись лицом в колени.
И я заслуживаю этого за то, что вмешиваюсь в то, к чему не имею права прикасаться. Но даже если я сгорю дотла, даже если заберу с собой вселенную и миллионы миров, я ни о чем не пожалею.
Затем рев магии стихает, и воздух вокруг меня успокаивается. Как будто мир на мгновение соскользнул со своей оси, а теперь вернулся на место.
На мгновение я слышу только ужасное биение собственного сердца. Тик, тик, тик. Насмешка, проклятие — даже если я погружусь в самые мрачные уголки вселенной, даже если я сотру с лица земли всех остальных людей, мое сердце будет упрямо биться.
Я с облегчением вздыхаю, когда слышу вдалеке пение птиц. Разъяренный рев какого-то существа в лесу и тихий шелест ветвей над ним. А потом раздаются радостные возгласы. Звуки счастья и победы.
Когда я осмеливаюсь открыть глаза, то вижу, что все спешат ко мне. Сильва Лукаи, феи и изгои Келума — все они здесь. По их лицам текут слезы благодарности, они произносят слова уважения, благоговения и любви. Мое сердце все еще находится на полпути между мечтой и реальностью, затерянное в пространстве между человеческим и небесным. Я смотрю сквозь толпу и вижу, как сотни людей, убитых Бродягами, поднимаются на ноги.
Невредимые. Здоровые. Живые.
Каким-то образом девочка, которая никогда не хотела быть героиней, стала королевой, спасшей свое королевство.
Об этом я мечтала все те годы, когда была напугана, одинока и страдала. Это был способ положить конец агонии, одиночеству, опустошению. Способ залечить невидимые раны внутри нас всех, те, что поглощают и изолируют нас. Те, что погубили Селию и многих других.
Я всегда стыдилась своего сердца — его отчаянной жажды и жестоких шипов, — но именно эти недостатки освободили нас всех.
Я проталкиваюсь сквозь толпу, не утруждая себя извинениями, спотыкаюсь и врезаюсь в группу особенно встревоженных фей. Я почти не замечаю, как все королевство начинает скандировать мое имя — Уилла Дарлинг, Уилла Дарлинг, — я вижу только Короля Нежить.
Он по-прежнему лежит на земле рядом с Сэмом, Тирнаном и Мариной. Я, спотыкаясь, иду к нему, и сердце у меня так подпрыгивает в груди, что я уверена: оно вот-вот выскочит из груди. Потому что в этот момент один из его пальцев — длинных, красивых, покрытых татуировками пальцев — дергается.
Я подползаю к нему и обхватываю его лицо ладонями. Я всхлипываю, когда его теплая кожа соприкасается с моей, и на глаза наворачиваются слезы, когда ледяное прикосновение его магии поднимается от кончиков пальцев к рукам. Смертельно опасно и идеально.
Темные ресницы Нико трепещут, его грудь равномерно вздымается. Я кладу голову ему на грудь, слушая, как сильно бьется его сердце, в такт моему. Его смерть нависает надо мной, облегчение и боль сковывают мои руки, борются за мою кожу, привязывают меня к нему.
— Уилла.
Мое имя — это хриплая молитва, якорь, возвращающий меня к самой себе в море хаоса. Это путь домой, и по мере того, как оно проникает в меня, остатки бесчеловечной магии, все еще бурлящей внутри, отступают, и я снова становлюсь просто Уиллой.
Я поднимаю глаза на Нико, ожидая увидеть что угодно — благодарность, раскаяние, гнев. Любовь.
Но то, что я вижу, ранит меня сильнее любого клинка. Красивые губы Нико приоткрыты, между бровями залегла глубокая складка, он смотрит на меня с нескрываемым ужасом.
— Дорогая… — выдыхает он. — Что ты наделала?
Глава 45
Нико
Горячая боль пронзает череп, как только я открываю глаза, так противореча ледяному холоду смерти, пропитавшему мое тело. Каждая мышца, каждый нерв настолько холодны, что обжигают. Они глубоко внутри, и никакое тепло не сможет их согреть.
Я поднимаю глаза к потолку своих покоев, желчь заполняет мой рот, а воспоминания о последних нескольких днях проникают в меня тошнотворной дымкой.
Индомнитус. Битва. Смерть. Уилла.
Ее имя пронзает меня, как стальной меч, и я резко сажусь, что тут же оказывается ошибкой. В голове все плывет, что-то начинает пульсировать за глазами, и я осторожно сглатываю, чтобы не блевануть прямо на одеяло.
— Осторожнее, сэр, — ворчит Сэм, устроившийся в кресле в углу. — Вы проспали три дня.
Я моргаю, глядя на своего друга, пытаясь сфокусировать взгляд на его знакомом лице, чтобы замедлить бешеный стук сердца, и оглядываю комнату, чтобы убедиться, что мы с Сэмом одни. Меня охватывает страх, куда более леденящий, чем сама смерть. Уилла вмешалась в ткань мироздания, впустила в себя то, чего не может выдержать ни одно человеческое сердце. А теперь ее здесь нет.
— Уилла, — рявкаю я, и мой голос звучит так, будто я проглотил горсть гравия.
На лице Сэма мелькает что-то — нерешительность? Или, может быть, что-то похуже — что-то похожее на жалость.
Он неловко ерзает.
— Вам стоит еще немного отдохнуть, сэр. Меня, конечно, никогда не возвращали с того света, но, полагаю, это довольно тяжело для организма.
Я прищуриваюсь и пытаюсь смочить пересохшие губы слюной.
— Говори, Сэмюэль Смигер, или я сгною тебя месте!
Сэм раздраженно кривит губы и бормочет: — Не надо
