орды кочевников. Эх, вот настоящий воин! Попасть бы к нему в отряд!
Хаггар, слушая эти слова, начал думать, что ребенок не в себе. Стремиться в отряд к двергу!
— Что же ты не попросишься? — мягко спросил он.
Теперь Атни взглянул на него с состраданием.
— Я же человек! Люди могут, конечно, стать воинами. Вон как эти столбы, стоять днями и ночами напролет и глазеть на толпу, — он презрительно кивнул на стражей у дверей, мимо которых они проходили. — Есть еще, правда, отряд разведчиков Велемира, но туда и вовсе не пробиться. Эх, быть бы мне двергом!
— Братец, да ты рехнулся! Ты понимаешь, о чем говоришь?
— А что? У нас многие завидуют им, все мои друзья — так уж точно.
— Да они же служат Морну! Это наши заклятые враги! Ты сам говорил, что хочешь сбежать в Арандамар, к правителю, и тут же хочешь быть двергом!
— Ну и что! Это, может, тамошние, из-за гор, злые, а наши, раэнорские, особенные. Отец говорит, что от двергов у них только название и осталось.
— Да, интересная у вас страна!
Атни огрызнулся:
— Страна — лучше всяких других!
Хаггар понял, что спорить с мальчишкой бесполезно.
— Ладно, успокойся. Ни к чему ссориться из-за какого-то дверга.
В ответ Атни лишь пожал плечами, и дальше они шли молча. Под конец путешествия Хаггар был уже рад снова оказаться в своих покоях. Рана ныла, и арандамарец чувствовал, как снова начала сочиться кровь. Усевшись в кресло, он, поблагодарив, отпустил Атни и так, полулежа, сидел без движения, ленясь даже протянуть руку и позвонить в колокольчик, чтобы принесли обед.
Глава 2
ЛЕГЕНДА О ЦАРИЦЕ И ЗВЕЗДОЧЕТЕ
Лежа в постели, Элен наслаждалась тишиной. Еще несколько дней, и кончится этот ежегодный кавардак под названием Аэрэлин.
— О, скорее бы меня оставили в покое! — раздалось ее сонное мурлыканье. Было еще очень рано. Дворец спал. Только внизу, в городе, слышались звуки пробуждения. Она свернулась в клубок, натянула на голову одеяло и снова задремала. Княгиня любила просыпаться рано, когда предутренние сумерки еще царят над землей, и снова засыпать, радуясь мнимой свободе. Но на этот раз вышло по-другому. Сквозь дремоту она услышала, как почти бесшумно приоткрылась дверь. Тихие, осторожные шаги прошелестели по пушистым коврам, не пропускающий свет тяжелый полог кровати отдернулся, и хорошо знакомый голос произнес:
— Госпожа, прости, но ты должна встать.
— Ничего не слышу, ничего не вижу, оставьте меня, я сплю, — пробурчала она, еще глубже зарываясь в ворох атласных подушек и одеял. Но пришедший был настойчив:
— Ты рассердишься, если я не настою на своем! Пленнику стало хуже и, если не поторопиться, он умрет.
— Неужели так серьезно, Дию?
— Еще несколько минут, и, думаю, уже ничего нельзя будет сделать.
Наконец до нее дошел смысл сказанного. Нахмурившись, Элен решительно приказала:
— Беги к нему. Да живее! — Тревога все более овладевала княгиней. Дию быстро вышел, а она вскочила с постели, забыв о туфлях, набросила на плечи первый попавшийся плащ, плеснула в лицо воды и, оттолкнув появившуюся в дверях привлеченную шумом служанку, почти бегом поспешила в покои гостя. К счастью, они находились совсем рядом. Стоило только пройти немного направо, и за поворотом показались белые резные двери. Не замедляя шага, Элен ворвалась в комнату, куда еще вчера принесли раненого. В тусклом предутреннем свете очертания предметов расплывались и тени зловеще залегли в углах. У ложа, на котором без движения лежал чужеземец, стоял Дию и, держа бессильную руку больного в своей ладони, отсчитывал пульс. Обернувшись на шум, он поджал губы и, покачав головой, вздохнул. Элен заметила, как устал, осунулся и словно еще больше постарел за ночь лекарь.
Склонившись над раненым, княгиня заглянула ему в лицо: безнадежно бледное, глаза закрыты, черные тени под длинными ресницами. Он, похоже, уже уходил в Страну Мертвых. Опоздала — отчаянная мысль пронеслась в голове Элен, но усилием воли она подавила растерянность и сосредоточилась. Не раз приходилось ей врачевать уже, казалось, совсем безнадежных больных, возвращая им жизнь, но сейчас незнакомое, трепетное волнение охватило ее сердце, лишая душевного покоя. Дию с нарастающей тревогой следил за госпожой. Время шло. Пролетал час за часом. Старый лекарь уже слышал усиливающийся гул охватившей город привычной утренней суеты. Яркое солнце заглянуло в окна, а княгиня все так же без движения сидела рядом с арандамарцем, устремив на его лицо уже, казалось, невидящий взгляд и держа его холодеющие ладони в своих руках. Несколько раз дверь в комнату открывалась, показывались чьи-то лица. Не шевелясь, она прохрипела:
— Встань у дверей и никого не впускай!
Лекарь тотчас повиновался. Он не на шутку испугался. Такой свою госпожу Дию никогда не видел. С ужасом смотрел он, как краска жизни сходит и с ее лица, как мрачнеют глаза Элен, и словно тысячи молний сверкают в их бездонной глубине. Она отдавала свою силу странному человеку, пришедшему к ней издалека, а он не хотел ее принимать. Долго, мучительно долго тянулось время. Дию начинало казаться, что много дней сидят они здесь, а ведь колокол только пробил четыре раза. Наконец княгиня пошевельнулась. Тотчас встрепенулся и Дию:
— Ну, как?
Ее белое восковое лицо не дрогнуло. Глаза словно не видели его, голос был тих и хрипл:
— Знай, лекарь, если он умрет, открытием праздника будет твоя казнь. Почему ты не позвал меня раньше?
А потом встала, спустилась к оторопевшему врачевателю и уже обычным, не терпящим возражения, голосом произнесла:
— Готовь чашу. У нас осталось последнее средство.
Поняв, о чем она говорит, старый лекарь отшатнулся:
— Только не это, госпожа, пожалей себя!
— Молчи! Чашу, Дию! Мне уже все равно.
Старик еще раз с мольбой взглянул в ее лицо, но понял, что все слова бесполезны. С трясущимися от страха и волнения руками он стал готовиться к таинству. Зажигал огонь в маленькой жаровне, ставил на него литой золотой сосуд, из разноцветных хрустальных баночек сыпал в него порошки, пока княгиня не отстранила его рукой:
— Теперь я сама.
Дию молча поклонился ей и бесшумно отошел к стене, не в силах оторвать взгляд от ее измученного лица. Элен сыпала в чашу травы, вливала соки одной ей ведомых растений, осторожно перемешивая серебряной ложечкой, шептала давно забытые людьми слова древних заклятий. Огонь в жаровне разгорался, но пламя его лишилось теплого ярко-желтого цвета, побледнело, будто выцвело. Забурлила жидкость в золотой чаше, наполняя комнату резким, терпким запахом. Вдохнув его, зашевелился на ложе больной. Тихий, жалобный стон прозвучал в
