деле, лес стал… обычным. Нет, он не превратился в безопасный — лес не бывает безопасным даже там, где девчонки собирают ягоды. Но эти опасности привычные. Знакомые.
— Он играет нами, — повторила я. — Хозяин не спит, и ему не нужен отдых. Он не устал. Просто у него что-то на уме.
— Что-то? Ты не знаешь?
— У человека-то не всегда ясно, что на уме, а у того, кто никогда не был человеком… — Я махнула рукой. Но Ярослав, кажется, понял, потому что расспрашивать перестал. А может, тоже слишком устал, чтобы болтать.
Деревья поредели, мы выбрались на поляну, и я узнала место.
Лес расступался вокруг высокого холма, поросшего травой. На склонах тут и там виднелись белые валуны, словно лестница для великанов. На макушке холма рос одинокий дуб. Никто не знал, сколько ему лет, — но трое крепких парней, взявшись за руки, не могли его обхватить.
Одни говорили, что место святое. Другие — что проклятое. Сейчас я была уверена: проклятое.
Ноги у меня подкосились, ослабев, и я опустилась на землю. Слезы сами потекли по лицу.
— Алеся? — испуганно переспросил городской.
Смешной, перед русалкой страха не показал, а девичьих слез испугался.
— Сволочь, — вырвалось у меня.
— Вот спасибо!
— Не ты, прости. — Я мазнула рукавом по лицу. — Это Белогоров курган. И от него до деревни четверть дня пути. Нас всю ночь водило кругами.
— Ты уверена?
Я криво улыбнулась.
— Разве такое место можно с чем-то перепутать?
— Его зовут Белогоровым из-за камней? — полюбопытствовал городской, внимательно глядя на дуб.
— Нет. Одни говорят, будто был такой князь, Белогор, и это его могила, полная драгоценного оружия и золота. Другие — что это имя лихого разбойника, а здесь он припрятал награбленные сокровища. Как Купала, от народа здесь не продохнуть. Все за цветком папоротника охотятся, надеются, что тот ход в горе откроет да сокровища покажет.
Ярослав снова оглядел холм.
— Странно. В одинокий дуб на возвышенности посреди пустого места молнии должны попадать постоянно. А никаких следов.
— Говорят, будто этот дуб — хранитель сокровищ и Перун его бережет, пока дерево не откроет проход достойному. Еще говорят, что на тех сокровищах столько крови, что даже сам громовержец отвернулся от этого места.
— А ты во что веришь?
— Я не знаю.
— Алеся! — донеслось с холма. — Дядя! Помогите, у меня между камней ножка застряла!
Мы переглянулись. Я подняла нить — она указывала на курган, но я уже не могла ничему верить. Ни нити. Ни светлой фигурке на склоне холма.
— Алеся!
Не сговариваясь, мы пошли вперед. Ярослав прибавил шагу и задвинул меня за спину.
— Если это нечисть…
— То ты с ней все равно не справишься.
— А ты?
— И я, скорее всего, тоже.
Он усмехнулся.
— По крайней мере никто не скажет, что я за девчонку спрятался.
— Алеся!
Я была готова поклясться, что это плачет настоящий Матвей. Кажется, у городского тоже сдали нервы.
— Перед смертью не надышишься, — буркнул он. — Стой здесь, я проверю.
— Захочет нас хозяин убить — убьет, и неважно, где я буду стоять, — ответила я, тоже прибавляя шагу.
Подниматься по склону было сложно: под густой травой тут и там скрывались камни поменьше, неверный шаг грозил в лучшем случае подвернутой ногой, в худшем — укатишься, и хорошо, если шею не свернешь. Вот стало видно перемазанное мальчишечье лицо со светлыми дорожками слез. Еще несколько шагов. В вороте рубашонки, давно потерявшей белизну, показался красный шнурок.
Я выдохнула и рванулась к Матвею, обнимая.
— Живой.
Мальчонка заревел еще пуще, да я и сама разревелась — от усталости и облегчения.
— Это точно он? Не нечисть? — спросил городской.
Вместо ответа я потянула за шнурок, чтобы из-под рубашки стало видно железное кольцо.
— Это холодное железо, у кузнеца сегодня… то есть вчера взяла, когда шла Матвея искать.
— А оно не может быть, ну… иллюзией?
— Проверь. Ты же целитель.
Ярослав положил ладонь на лоб мальчика.
— Живой, — сказал он через пару мгновений. — Ослабевший, испуганный, но живой.
Он присел рядом.
— Давай посмотрим, что с твоей ножкой.
И в этот миг земля под нами провалилась.
Глава 15
Ярослав
Земля ушла из-под ног, краткий миг — или вечность — падения, удар, искры из глаз.
Я снова ехал по дороге среди лесов — только деревья сейчас казались выше, темнота между ними — жутче, а цветы кипрея — ярче. Я снова трясся — но не лежа на жестких досках телеги, а сидя на мягкой подушке кареты. Рядом сидела мама. Я помнил ее цветущей женщиной. Помнил желтой старухой, в которую она превратилась слишком быстро. Но не такой, как видел сейчас, когда болезнь уже коснулась ее. Вроде и изменилось не многое. Разве что чуть у́же стало лицо, чуть бледнее щеки, да во взгляде нет-нет да и мелькало что-то, мне тогдашнему непонятное. Я-сегодняшний сказал бы, что такой взгляд бывает у человека, когда тот сознает, что совсем рядом — вечность, и само сознание этого невыносимо страшно.
А может быть, я-сегодняшний все это придумал. Сейчас уже не понять. Зато я слишком хорошо понял, почему эти холмы и эта дорога казались мне знакомыми. Я уже проезжал здесь. Много лет назад.
— Мама, а какая она — ведьма? Страшная? — в который раз спросил я.
— Не знаю, Ярик, — в который же раз повторила она. — Увидим. Только папе не говори, чтобы его не сердить. Помни, мы гостили у тети Ланы.
— Помню, — кивнул я. — Она скучная.
Мама рассмеялась и взъерошила мне волосы.
Карета остановилась на околице деревни. Кучер спросил о чем-то пробегающую девчонку в одной неподпоясанной рубашке. Девчонка махнула куда-то рукой и умчалась. Карета проехала сквозь деревню, сопровождаемая стайкой ребятишек. Мне захотелось выпрыгнуть и побегать вместе с ними, но следовало помнить, что деревенщины нам не чета.
Дом ведьмы стоял на отшибе, в лесу. Я ожидал увидеть землянку, как на картинках в страшных сказках, но изба выглядела крепкой, застекленные окна обрамляли кружевные наличники, с конька свисал хвост из мочала. И ведьма была какая-то совсем не страшная — щуплая, так сгорбленная от старости, что ее макушка была даже ниже моей.
— Ты, малой, во дворе посиди, пока мы с твоей мамкой поговорим, — велела она мне. — Нечего тебе взрослые разговоры слушать.
Я возмущенно посмотрел на маму, но она кивнула и погладила меня по голове.
— В чужом доме слушают хозяев. Побудь во дворе.
Пришлось сесть на крыльцо. Какое-то время я наблюдал за курами, копошащимися среди грядок, но этого было мало, чтобы развеять
