тебе нечего есть? — тихо, но угрожающе спросил он.
Я опустила голову, не желая встречаться с ним взглядом. Но Волков не потерпел этого.
— Смотри на меня, — произнёс он коротко, повелительно. — И отвечай.
Я вздрогнула, подняла глаза и упрямо посмотрела прямо в его холодные стальные зрачки.
— Потому что не собираюсь тебя ни о чём просить, — сказала тихо, но отчётливо. — Ты мне никто. И я не обязана перед тобой отчитываться.
Мгновение тянулось бесконечно. Его взгляд стал ещё холоднее, будто лёд пролился по воздуху между нами, пронизывая до костей.
Феликс молча схватил тарелку с лапшой и с размаху швырнул её в раковину. Глухой удар, звон пластика, а затем — липкий звук, когда бульон с лапшой расплескался во все стороны. Я инстинктивно зажмурилась, чувствуя, как сердце сжалось в груди, и, пытаясь не подать виду, тихо икнула.
Но Волков не дал мне ни секунды, чтобы прийти в себя.
— Переодевайся, — холодно бросил он.
— С чего бы это? — я с трудом заставила голос звучать спокойно. — Я никуда с тобой не поеду.
Он повернулся ко мне, и этого взгляда было достаточно, чтобы внутренне сжаться. В его глазах не было ярости — только сталь, непоколебимая и опасная. Меня будто прожгло этим молчанием, и я снова икнула, уже от напряжения, а потом обречённо вздохнула:
— Хотя бы отвернись.
Феликс молча развернулся и встал спиной, глядя куда-то в окно. Ни одного движения, ни попытки обернуться — стоял, будто изваяние. Я торопливо переоделась, чувствуя, как руки дрожат, и старалась не шуметь.
— Готова, — пробормотала я.
Не успела сделать и шага, как Феликс резко развернулся, схватил меня за запястье и потащил к двери.
— Эй! — только и успела выдохнуть я, но он не ответил.
Коридор, лестница, двери общежития — всё пролетело в каком-то тумане. На улице пахло дождём, асфальт еще блестел после вечернего ливня. Феликс открыл дверь своей машины, словно мне не оставалось выбора, и буквально усадил внутрь.
Он обошёл капот, сел за руль, и двигатель загудел низко и уверенно. Машина тронулась, покидая территорию университета.
Я сидела, прижимая к себе руки, чтобы не выдать дрожь. Икота всё ещё вырывалась сквозь губы, раздражая и пугая одновременно.
Я не знала, куда он меня везёт, не знала, почему он так взбесился… и, если честно, не хотела знать.
Страшнее было другое — что где-то глубоко внутри я чувствовала: он не причинит вреда. Хотя объяснить почему — не могла.
Внедорожник мягко замедлил ход и остановился у входа в ресторан. Я посмотрела в окно — фасад сиял золотистыми огнями, за стеклянными дверями отражались хрустальные люстры и мягкий свет. Паника подкатила мгновенно.
— Нет, — вырвалось у меня. — Я туда не пойду.
Феликс даже не посмотрел в мою сторону. Вышел из машины, обошёл капот и открыл мою дверь. Его ладонь — сильная, тёплая, не терпящая возражений — протянулась ко мне.
— Пошли, ягодка, — произнёс он спокойно, без тени раздражения, но с тем оттенком голоса, от которого спорить не хотелось.
Я вложила ладонь в его — скорее потому что не знала, что ещё делать. Он помог выбраться, приобнял за плечи и, не позволяя задержаться, уверенно направил ко входу.
Ресторан оказался именно таким, каким я боялась: роскошным. Мягкий приглушённый свет отражался от мраморного пола, по стенам струились тёплые отсветы от свечей в изящных подсвечниках. Потолок украшали декоративные балки и зеркальные панели, создавая иллюзию пространства. Воздух пах дорогими духами, свежими цветами и чем-то сладковато-пряным — ванилью, корицей, вином. Администратор буквально рассыпался в приветствиях, как только увидел Волкова, и проводил нас вглубь зала. Я всё пыталась осознать, что вообще происходит, пока мы не оказались за небольшим, но безупречно сервированным столиком у панорамного окна.
Меню принесли почти мгновенно — плотные страницы с глянцевыми иллюстрациями и пугающими цифрами напротив каждого блюда. Я скользнула взглядом по ценам и у меня неприятно потяжелело внутри.
— У меня нет таких денег, — тихо сказала я, нахмурившись и скрестив руки на груди.
Феликс даже не поднял бровь.
— Я плачу.
— Нет, — покачала я головой. — Не надо.
Он лениво откинулся на спинку кресла, глядя на меня с тем самым непонятным спокойствием, и, не сводя взгляда, продиктовал официанту заказ — сразу на двоих. Я хотела что-то сказать, но промолчала, чувствуя, как бесполезно это будет. Вместо этого отвела взгляд, рассматривая интерьер.
Вдоль стен — мягкие диваны из тёмного бархата, столики утопали в теплом свете настольных ламп с бронзовыми ножками. На стенах — картины с ночными пейзажами, звёздное небо, луна над горами, силуэты птиц в полёте. Всё выглядело так, будто этот ресторан принадлежал не миру суеты, а какому-то другому, параллельному, где время текло медленнее, звуки тише, а люди говорили вполголоса.
Я невольно подумала, что Феликсу это место подходит — спокойное, безупречно выверенное, чуть пугающее своей безмятежностью.
Феликс достал смартфон — тот самый, дорогой, черный, с потертой гранью на корпусе — и быстро набрал сообщение. Пальцы двигались быстро, почти раздраженно. Экран коротко вспыхнул, и он убрал телефон обратно в карман, не отводя взгляда от меня. Я почувствовала, как под кожей пробежал холодок. Этот взгляд был слишком прямым, слишком изучающим. Он смотрел не просто на меня — а вовнутрь, будто пытался понять, что у меня там, под тонкой оболочкой усталости и притворного спокойствия.
— Можешь здесь обедать, — спокойно сказал он, будто обсуждая погоду. — Скажешь, чтобы записали на мой счёт.
Я замотала головой почти резко.
— Нет. Это первый и последний раз, когда я пошла с тобой в ресторан.
Феликс усмехнулся краем губ, как будто услышал что-то забавное.
— Я всегда беру ответственность. А если моя ягодка питается лапшой из пакетика, значит, это моя проблема. И я её решу.
— Я не твоя проблема, — тихо, но твердо сказала я, — и не твоя зона ответственности.
Он чуть приподнял подбородок, изучая меня, и в его взгляде мелькнула тень раздражения.
— Ага. Понял. Ты из тех, кому романтику подавай. Театр, цветы, сердечки, свечи на столе… — он закатил глаза, но голос оставался лениво-насмешливым.
Я подняла взгляд, встретившись с ним глазами — уверенно, почти вызывающе.
— Мне от тебя ничего не надо, — произнесла спокойно, каждое слово чётко, будто чеканила.
И, кажется, именно это его задело. Челюсть у Волкова напряглась, пальцы на столе чуть дрогнули. В воздухе повисло что-то плотное, электрическое, как перед грозой. Он не ответил сразу — просто смотрел, и в этом взгляде было всё: и злость, и странное притяжение, и то, что он сам не хотел
