открыто, тепло и громко.
— Защищать короля также не входит в мои обязанности.
Он протягивает мне ножны для меча.
— Примерь и убедись, что тебе удобно. Возможно, если у нас будет время, я смогу научить тебя нескольким основам. Достаточно знать, что колоть нужно острым концом. Это не должно быть проблемой, поскольку у тебя, похоже, врожденная склонность к острым предметам.
Я пристегиваю ножны к бедру с негодующим вздохом, прикусывая губу, чтобы не проболтаться, насколько хорошо я знакома с искусством владения мечом. Годы, проведенные в бегах в одиночестве, дали мне много времени, чтобы попрактиковаться в обращении с разнообразным оружием и боевыми приемами, и я использовала это время с пользой. Достаточно хорошо, чтобы, если военные когда-нибудь снова захотят заманить меня в ловушку в одном из своих лагерей, я смогла вырваться.
Возможно, король хочет внушить мне ложное чувство безопасности, предоставив мне оружие. А может, он действительно так болен, как кажется, и наслаждается тем, что его добыча немного сопротивляется. Это было видно по его глазам оба раза, когда я держала его жизнь в своих руках — несмотря на мои угрозы, он на самом деле не думает, что я способна убить его. Люди всегда видят красивое лицо и предполагают, что за ним скрывается красивая душа. Большинство из них умирают прежде, чем успевают осознать свою ошибку, прежде чем понимают, что красота зачастую гораздо опаснее, чем откровенное уродство.
Сэм дерзко ухмыляется, отступая на шаг, чтобы полюбоваться посадкой ремня.
— Вилки, возможно, уцелеют до следующей трапезы.
Я закатываю глаза, как раз в тот момент, когда дверь снова появляется, и в комнату врывается Марина с охапкой ткани и, похоже, расческой. Без предисловий она запихивает сверток мне в руки, а затем начинает яростно жестикулировать Сэму.
Ткань оказалась красивой черной мантией и еще одной парой перчаток, похожих на те, что я оставила в ванной. Внутри мантия обшита пышным бархатом, а подол искусно прошит блестящей золотой нитью в узорах, отражающих созвездия Летумского неба.
Сэм неловко переминается с ноги на ногу, когда Марина заканчивает свою тираду, уперев руку в бедро.
— Марина говорит… ну, она… хотела бы причесать тебя перед встречей с принцессой.
По возмущенному выражению лица Марины у меня складывается отчетливое впечатление, что это совсем не то, что она сказала, и что, возможно, она скорее подожжет мои волосы, чем расчешет их, но мои мысли останавливаются на слове «принцесса».
— Принцесса? — с сомнением повторяю я.
В моем мире больше нет королевской власти, и единственное, что я знаю об этом, — это то, что я читала в старых сказках и исторических книгах, которые мне удалось раздобыть до того, как они были потеряны из-за чумы. Находится ли Летум в какой-то неизведанной части мира, изолированной и защищенной от эпидемии, которая планомерно уничтожает остатки цивилизации? Место странных звезд и злых королей? Принцесс и русалок?
Или мир Летума мне приснился, как печальный механизм преодоления отчаяния души, запертой в недрах лагеря Исцеления?
Я прочищаю горло, прогоняя эту мысль из головы.
— Если она принцесса, почему она не живет в замке с королем?
Его черный взгляд вспыхивает в моих мыслях, бездонный и непостижимый, как само небо.
— Потому что ее отец — безумец, несущий смерть?
Сэм издает горловой звук, который можно было бы принять за смешок, но он не реагирует на мою неприязнь.
— Адира — не дочь Его Величества, а полноправная принцесса своего народа.
— Она тоже убивает детей и отрезает языки своим слугам?
— Я бы не стал отрицать этого, — отвечает Сэм, подмигивая, что заставляет меня усомниться, что он говорит серьезно. Он наклоняет голову, изучая меня. Не в безумной манере короля, а в мягкой оценке. Через мгновение он весело хмыкает.
— Его Величество гораздо смелее меня, раз решился встретиться с вами двумя одновременно. Мне будет жаль пропустить это событие.
— Ты не идешь? — спрашиваю я, и беспокойство, которое скапливалось у меня в животе, распространяется по конечностям при мысли о том, что я останусь наедине с Королем Нежить. В голове проносятся его образы: жестокий изгиб губ, мрачный изгиб бровей. Эти полуночные полосы, которые дрожат и извиваются на его бледной коже, кажутся одновременно невыносимо декадентскими и ужасно опасными.
Каково будет, если один из этих шелковистых усиков опутает меня? Полностью отдаться им?
Сэм прочищает горло, демонстративно выводя меня из спирали саморазрушительных мыслей, отвечая на мой вопрос.
— Для всех будет лучше, если мы с принцессой будем держаться на расстоянии хотя бы в полкоролевства друг от друга.
Марина бросает на Сэма проникновенный взгляд, который только усиливает мое любопытство, но Сэм его не замечает. Вместо этого он указывает на мантию в моих руках.
— С вашего позволения, мисс.
— Уилла. Просто Уилла.
— Уилла, — Сэм склоняет голову.
Засовывая перчатки в карман, я накидываю мантию на плечи. Ткань невероятно эластичная, и я рефлекторно зарываюсь в нее поглубже, почти мурлыча от удовольствия. Под суровым взглядом Марины я небрежно провожу пальцами по волосам, прежде чем последовать за Сэмом в коридор.
Мы идем в приятной тишине, Сэм, кажется, погрузился в размышления, возможно, о таинственной принцессе, а я сосредоточилась на запоминании лабиринта дворцовых коридоров. Несмотря на отсутствие цвета, дворец обладает неотразимым готическим шармом, и мне хочется замедлить шаг, чтобы рассмотреть каждую красивую деталь.
Каждая стена отделана панелями и гравировкой с особой точностью. Пол блестит, черный мрамор с прожилками глубоких оттенков синего и фиолетового напоминает о небесном ночном небе за геометрическими узорами инкрустированных окон. Все сверкает в мягком свете позолоченных фонарей и декоративных канделябров, словно каждый коридор усыпан звездами.
— Это называется Лунаэдон, — говорит Сэм, замечая мое удивление, хотя я бы предпочла, чтобы он вообще ничего не замечал во мне. — Дворец, имею в виду.
Я бросаю на него косой взгляд.
— А ты здесь родился? В Лунаэдоне?
На лице Сэма мелькает что-то похожее на удивление, как будто он знает, что я назойлива, но не прочь развлечься.
— Я родился в Лондоне.
При упоминании этого города мое сердце подпрыгивает в груди. Город, где родилась моя мама; место, куда мой отец бежал после ее смерти в попытке спастись от воспоминаний, преследующих его на каждом углу.
— Лондон, — еле слышно повторяю я. — В смысле, Лондон, Англия?
— Тот самый, — отвечает Сэм, резко поворачиваясь и начиная спускаться по парадной лестнице.
— А Марина? Она тоже из Лондона?
Вот почему я не могу понять язык её жестов— это британский английский? И поэтому все здесь играют в одно и то же безумие? Они когда-то жили как нормальные люди, а
