падений на тропах инков, измазанные грязью майя тетрадки и сердце, которое отдало бы все на свете, чтобы снова пережить те счастливые времена с родителями.
В мой десятый день рождения папа был очень воодушевлен и светился от счастья из-за звонка от египтолога. Поездка в Египет всегда была его мечтой, да и моей тоже, ведь мы оба разделяли любовь к этой древней цивилизации: к их обычаям, культуре и богам.
Это должно было стать нашим великим путешествием, но мама решила, что мне лучше остаться у крестной. Она объясняла это тем, что они уедут всего на несколько дней, просто чтобы осмотреть место и оценить объем предстоящей работы, ведь проект обещал стать самым масштабным из всех и мог занять у них годы.
Поскольку я росла, мама не хотела, чтобы я жила в палатках посреди лагеря с геологами и рабочими. Она считала, что лучше будет снять дом, чтобы мы могли устроиться там с комфортом.
Помню, как провожала их тем воскресным днем. Я радостно махала им рукой, а мама улыбалась, шепча: «До скорого». Но это «до скорого» так и не наступило. У их самолета отказал двигатель, он рухнул, и никто не выжил.
Так в десять лет я осталась сиротой, потеряв самых любимых людей, и переехала жить к крестной и ее семье. Разумеется, я не смогла адаптироваться к новой реальности, оказавшись в одиночестве и растерянности. Дети крестной считали меня ненормальной только потому, что я умела рассуждать о древних цивилизациях.
Из-за этого я замкнулась в себе, стала еще более необщительной и робкой, и чем ближе был подростковый возраст, тем сильнее росло мое одиночество. В школе все было так же. Я оставалась той странной девчонкой, которая говорила о мертвецах, над которой все смеялись и с которой избегали садиться рядом. В университете мне уже было плевать на одиночество, я сосредоточилась только на учебе, изо всех сил стараясь получить диплом и стать выдающимся историком.
Я плакала, когда получила диплом — от огромного счастья и одновременно от щемящего чувства одиночества, ведь мне не с кем было разделить эту победу. После выпуска я устроилась в музей и так и жила: дом — работа, работа — дом. А домом мне служила маленькая квартирка в среднем районе Нью-Йорка.
Но четыре недели назад я снова почувствовала себя счастливой, словно та маленькая девочка, бегающая по руинам с родителями. Все изменилось, когда к нам поступила египетская коллекция. Я часами пропадала в египетском крыле, разглядывая артефакты и скульптуры, спасенные с нелегального аукциона. Это украденные предметы тысячелетней давности, обладающие бесценной исторической значимостью. Их должны были охранять и беречь, а вместо этого воры выставили их на черном рынке.
— Если я скажу, что он меня пугает, поверишь? — раздается за спиной голос Грейс, заставляя меня опустить лупу, через которую я изучала папирус, и обернуться. — Он какой-то жуткий!
Я растерянно моргаю, сдвигаю очки с макушки на нос и перевожу взгляд на трехметровую статую египетского бога.
— Тебе он не кажется жутким, Ив? — со смехом спрашивает она.
— Нет, — шепчу я, качая головой и глядя на статую.
— Значит, жуткая тут точно ты, потому что у меня от одного взгляда на него мурашки по коже, — комментирует она, качая головой. — Ты просто сумасшедшая, раз согласилась работать допоздна, оставаясь совсем одна в этом зале с этой статуей, которая, кажется, пялится прямо на нас.
На самом деле я не сумасшедшая. У меня просто есть счета, которые нужно оплачивать, и мне нужно держаться за свое место. Когда ректор музея спросил, не смогу ли я задержаться, чтобы закончить каталогизацию экспонатов — а все должно быть готово к воскресенью, когда египетское крыло откроют для публики, — я не могла сказать «нет».
Грейс же отмазалась от сверхурочных под предлогом свидания с парнем. Она просто спросила, не против ли я поработать одна, раз она не может остаться. И я, разумеется, не могла сказать ей правду: да, я против, потому что это слишком много для одного человека. Но она племянница ректора и работает здесь только благодаря ему.
— Ладно, я пошла, — она машет мне на прощание, и я, вздохнув, машу в ответ.
Я смотрю, как она уходит, захлопывая за собой дверь и оставляя меня с горой работы.
— Сучка, — раздраженно шиплю я, отводя взгляд от двери и снова поворачиваясь к статуе. — Это она жуткая, а не мы.
Улыбаюсь, любуясь статуей Анубиса, которая, несмотря на следы времени, обладает мощнейшей аурой. Она мне нравится, это один из моих самых любимых экспонатов среди всех прибывших. В нем есть что-то величественное и магнетическое.
Тело высечено из потертого, почти матового черного камня, а голова шакала кажется застывшей в постоянной настороженности, словно он прислушивается ко всему вокруг. Глаза — всего лишь два простых углубления, но создается жутковатый эффект, будто он смотрит прямо на тебя. А еще над его левым глазом есть отметина из трех тонких линий, напоминающая шрам.
Обожаю детали иероглифов, которые выглядят как татуировки на теле скульптуры. Это действительно восхищает, ведь обычно другие статуи не изображают его таким образом. Его руки скрещены на груди, в правой он сжимает серп, и вся его поза излучает доминирование и угрозу. Но, как ни странно, я не чувствую страха, о котором говорила Грейс.
Напротив, статуя внушает мне странное чувство безопасности. Не знаю почему, но я считаю его красивым. И дело не в исторической или символической ценности, а в чистой эстетике. В этом Анубисе есть что-то элегантное, осмелюсь сказать, гипнотическое, что делает его невероятно притягательным. Длинные, мускулистые ноги, а тело и вовсе достойно бога.
Думаю, именно это всегда восхищало меня в древних артефактах: они обладают красотой, которой не нужно напрягаться, чтобы ее заметили — ты просто чувствуешь ее. И красота Анубиса безжалостна, особенно учитывая, насколько реалистично выполнена статуя. Такое ощущение, будто скульптор стоял перед самим египетским божеством, следя за тем, чтобы каждая деталь была совершенна.
— Знаешь, по правде говоря, ты очень даже красавчик, большой пес. И я бы точно за тобой приударила, — тихо смеюсь я. — Что и делает меня настоящей извращенкой — запасть на мускулистую статую с собачьей головой…
Заставляю себя усмехнуться, тру лицо руками и отворачиваюсь, возвращаясь к папирусам.
— Сто процентов, я извращенка и старая дева. Мало того, что мне нравится статуя мужика с собачьей головой, так я еще и разговариваю с ней… — вздыхаю, осознавая, что в последнее время мне и впрямь слишком одиноко.
Поправляю очки, беру лупу и готовлюсь
