стоит огромных усилий не рвануть прямо через окно.
И всё же я продолжаю улыбаться. Держу кулаки сжатыми и вне поля зрения.
— Не припомню, чтобы раньше вас видел, — говорит он, смерив меня фирменным взглядом сыщика. — Что привело вас в Уичито? И именно на эту стоянку в… — он смотрит на часы, — в половине двенадцатого ночи?
Моя улыбка остаётся лёгкой, но пульс колотится, как барабан на кейли7. Это он. Тот, кто её сломал. Архитектор всех её шрамов. Он на волосок от меня, а я ничего не могу сделать.
Пока что.
— Просто проездом, — говорю я. — Подхватываю шабашки в дороге, понимаете? Ехал в мотель неподалёку, решил сначала захватить еды, — небрежно киваю подбородком в сторону заправки. — Они ещё обслуживают?
Я чуть двигаюсь на сиденье, перекрывая ему обзор на весь тот хаос и провода, раскиданные позади меня. Ни за что не дам ему заметить мою коллекцию, посвящённую его жертве. Хотя он бы всё равно не узнал девушку, которую сломал, — ту светловолосую, фигуристую библиотекаршу из Канзас-Сити, которая и была моей Молитвой.
Он пытается быть хитрым, заглядывая мимо меня.
— Они работают допоздна, — он опирается локтем на моё окно, будто всё здесь принадлежит ему, но глаза у него чисто коповские — настороженные, жадные, взвешивающие риски. — Один путешествуете?
Он достаточно близко, чтобы я мог сломать ему запястье, как сухую ветку, и впечатать его в стекло раньше, чем он успеет дотянуться до кобуры. Я мог бы заставить его извиниться — по-настоящему, вслух.
Я думаю о лице Молитвы, если бы я это сделал. О том, как бы она на меня посмотрела. Но это ведь не моя месть, верно? Это её.
— Только я и дорога, — одариваю его ухмылкой.
Он кивает на потрёпанный ноутбук на сиденье.
— Смотрите что-то стоящее?
Я сохраняю ту же дурашливую улыбку, хотя желание размозжить его челюсть о приборную панель орёт у меня в голове.
— Просто присматриваю, не объявятся ли бандиты. Меня в этом году уже дважды пырнули, — постукиваю сбитыми костяшками по рулю. — Сами понимаете, лишняя осторожность не помешает, да?
Он оглядывает меня так, будто видит, как у меня в голове всё крутится. Я крепко сжимаю пальцы, так что костяшки белеют, и думаю о том, что именно он с ней сделал. Какие слова, какие угрозы, какую грязь. Единственным по-настоящему честным доказательством были её боль и ярость, такие сильные, что просочились в даркнет и нашли меня там.
— В Уичито в последнее время неспокойно, — наконец говорит он. — Убийства. И другие мерзкие дела тоже.
— Вот как? — мой голос остаётся бодрым, но у себя в голове я думаю: Подожди, ты ещё увидишь, что идёт за тобой.
— Да. Поэтому мы присматриваемся к чужакам, — он чуть наклоняется ближе, с холодной улыбкой на лице. — Особенно к тем, кто часами сидит на тёмных парковках.
Значит, он следил за мной, умный мальчик. Думает, что он тут волк. Понятия не имеет, что овца здесь именно он.
Я смеюсь так, будто я просто паренёк в отпуске.
— Ну, шериф, я всего лишь ищу работу и тёплую постель. Никаких хлопот от меня не будет.
Всё это дерьмо. Я здесь ради неё и пошёл бы за ней куда угодно. Спалил бы полштата, лишь бы она снова улыбнулась.
Винсент выпрямляется — то ли ему наскучило, то ли он просто делает вид.
— Ну что ж. После закрытия мы очищаем эту парковку, так что вам скоро лучше уехать.
— Айе8, без проблем, сэр, — послушно киваю.
Сэр. Это слово на вкус как битое стекло.
Он отворачивается, а потом бросает через плечо:
— Было бы жаль, если бы в городе произошло ещё одно убийство, пока вы здесь. С такими вещами чужакам бывает непросто.
Я едва удерживаю настоящего себя от того, чтобы не прорваться наружу. О, всё станет непросто, это уж точно.
— Берегите себя, шериф, — говорю я.
Я не двигаюсь, пока он не скрывается за углом. Только тогда выпускаю воздух из лёгких — тяжёлый, напряжённый выдох, пропитанный насилием.
Схватив ноутбук, я резко разворачиваюсь и впиваюсь взглядом в единственное, что имеет значение, — в неё.
И у меня стынет кровь. Я замираю.
На экране Рик прижал Серу в подсобке. По её лицу ничего не понять, но тело у неё напряжено, натянуто, пока она склоняется возле него, слишком близко. Я знаю эту позу. Это не покорность, это расчёт.
Я перестаю дышать. Перестаю моргать.
Она двигается — быстро, как ласка, тянется к ботинку. Её нож взмывает вверх. Умница. Но Рик отшвыривает его, а потом просто с размаху бьёт по щеке, и она отлетает на пол.
Весь мир сужается до одного: этого экрана, этого мгновения.
Он её касается. Лапает. Делает ей больно.
И зверь в моей голове срывается с цепи, ревя.
Я вылетаю из фургона раньше, чем дверь успевает захлопнуться. Ничего больше не имеет значения, кроме как добраться до неё.
Несусь через темноту, ботинки хрустят гравием. Ночь резкая, холодная, но я горю изнутри.
Она — моя, и я должен её защитить.
А Рик только что сделал себя моим, чтобы я его сломал.
ГЛАВА 15
СЕРА
Я вцепляюсь пальцами в пропитанную кровью ткань некогда белой хлопковой футболки Джеймса и притягиваю его к себе с жестокостью, созвучной его собственной. Мои ногти впиваются в твёрдые мышцы его груди.
Его глаза, дикие, первобытные, со зрачками, расширенными на весь глаз, впиваются в мои.
Между нами пульсирует необузданная потребность. Потребность заявить свои права, стереть осквернение от рук и члена Рика чем-то гораздо более разрушительным.
Наши рты сталкиваются в сокрушительном поцелуе — сплошные зубы, языки и медный привкус крови. Он стонет мне в рот, низкий, гортанный звук, который вибрирует в моём позвоночнике и оседает глубоко в моей киске, уже мокрой и ноющей.
Моя спина ударяется о холодную кафельную стену рядом с писсуаром. Этот шок резко контрастирует с обжигающим жаром, исходящим от тела Джеймса. Его руки везде: грубые, требовательные, они очерчивают изгибы моей задницы, бёдер, выпуклость груди, всё ещё зажатой под тонкой рабочей рубашкой. Он задирает подол вверх, обнажая живот и рёбра, его мозолистый большой палец задевает синяк, уже расцветающий там, где Рик швырнул меня на пол.
— Моя, — рычит Джеймс мне в губы, и этот собственнический рокот заставляет мои колени подогнуться. — Вся, блядь, моя.
Он не спрашивает. Он берёт, и я с готовностью позволяю ему это. Только ему.
Он
