да уж… И обязательно сына, — прошептала Ирина.
— Дочери я тоже буду рад, — заверил Ирманкул.
И рванул рубашку на плее Ирины, обнажая спину. Она вздрогнула сначала, поежилась от вечернего ветерка, а потом косу перебросила на грудь и склонила голову.
— Ну, что там? Полосы, шрамы, рубцы — что ты хотел увидеть? Любуйся!
Ирманкул недолго любовался. Сел ближе, приник губами к белой коже плеча, потом глухо сказал:
— Мать звала меня — Еремей… Ерёмушка. Так я помню.
— Ере-мей, — эхом повторила она. — Это хорошее имя — старое русское имя, но Ирманкул тебе больше подходит. Спасибо, что сказал. Теперь буду знать.
— Под каким именем будешь меня любить? — он терся щекой об её вздрагивающую лопатку, медленно тянул разорванную рубашку с груди.
Ирина закрыла глаза, подчиняясь знакомой ласке, уже ничего не стыдилась.
— Ты тоже разденься. Только до пояса, ремень не снимай.
Он засмеялся, стал еще ближе, родней. Красивый, сильный мужчина, который обещал всегда ее защищать, кормить, любить, наряжать… список длинный. И что ему нужно взамен?
— Я буду тебя любить под любым именем. Только бы пережить завтрашний день. Если с тобой что-то случится…
Она круто повернулась к нему лицом.
— Ирманкул, дай мне надежный нож и научи, куда нужно ударить человека, чтобы он быстро… быстро отстал, ну, ты понимаешь.
— Я все сделаю за тебя, — усмехнулся он, стаскивал через голову свою рубаху.
— А что там с моей спиной? — рассеянно спросила Ирина, удобнее укладываясь на ковер.
— Паршивая собака брехала зря. Ты — чистый цветочек. На твоей спине нет никаких отметин. Я знал, что дух реки не позволит обидеть свое дитя.
«Если бы мне всегда так везло…» — с тоской подумала Ирина.
Глава 15
«Подари мне хороший нож!»
Новость о поединке двух степных всадников всколыхнула и без того неспокойную слободу Бешкиль. Высыпал народишко на простор поглазеть на кровавую забаву хушварских княжичей, но воины Джанибека охраняли подступы к полю, зорко следили, чтобы бой велся честно.
Ирманкул еще на заре отвел Ирину к старой шаманке Нур, велел там дожидаться хороших вестей. В ином исходе он не сомневался. Впрочем, Ирине некогда было тосковать, Нур её сразу заняла делом.
— Вот тебе мука, мед, яйца и жир. Меси тесто, катай на доске и режь разные фигуры. Будем сладкое печенье печь. Закончатся игрища, мужчины гулять будут.
Угощенья много предполагалось. В помощь Ирине воевода Хованский двух слободских бабёнок прислал, да еще бабушка Устинья притащила квасное сусло, завела квашню на хлеба — лепешки, пока тесто поднималось, села шерсть чесать. А где женщины соберутся — пересуды, жалобы, песни, смех.
Просили Нур погадать на исход поединка, но та отказалась. Только сказала Ирине:
— Победит твой мужчина — Старик большой праздник устроит. А проиграет — другому сладкое кушанье принесешь. Задобришь.
— Да лучше я стряпню в реку брошу, чем этой немытой псине отдам! И сама следом, — процедила Ирина. — Нет, нет, такого не может быть, чтобы «Туалет-хан» победил моего Ирманкула.
Василько глянул на неё хмуро и пробормотал сквозь зубы:
— Твой-то сокол тоже не часто моется. Уж забыла, как в первую встречу зажала нос?
— Это было давно и неправда! — буркнула Ирина, чувствуя, как горят щеки.
«Господи, вот уже запросто говорю, что он — мой…»
Женщины смеялись, работа спорилась, румянились на железном листе вырезанные из теста кривоватые звездочки, листочки, сердечки и домики. Иринушка фантазию приложила.
А шаманка Нур принесла мешочек с орехами и изюмом, раскрыла на ковре, — берите, кто хочет.
— Вчера Старик подарил.
— Чай, приворожила боярина-хушварина, не вылезает из твоей избы! — поддела Авдотья — кузнецова жена, подмигивая остальным.
— Открой свою тайну, Нур, — подхватила бойкая Феклуша, — правда, что по ночам ты обращаешься в молодку и пляшешь перед ним нагишом?
Нур прятала узенькие глаза в морщинках, тряслась от беззвучного смеха. Стариком она звала Многомудрого Джанибека. Не один вечер правила ему больную поясницу. И жилистыми руками, и той самой деревянной гладкой палкой, которой предлагалось раскатывать тесто.
Может, и какой иной метод леченья пробовала. Недаром, Джанибек все вечера проводил в её кибитке у верблюжьих загонов.
Сплетничали бабоньки, весело грызли орешки, сосали сладкий изюм. Ирину жалели вслух, мол, увезет хушварин в чужедальние земли, наплачешься. Кузнецова жёнка Авдотьюшка пыталась неловко утешить.
— Им, хушварам, можно много жен заиметь, однако ж, раз ты первая, то и старшая будешь, остальные слушаться станут.
— Поживем-увидим, — кивнула Ирина, а мысли все на поле, где кони грызут удила, где всадники примеряются друг к другу, готовят тупые копья.
«Да скоро они там закончат бодаться⁈» — переживала Ирина.
Небо помрачнело, солнце закрыли серые облака, пухлые, как квашня Устиньи. За хлипкой оградой послышался частый конский топ. У Ирины сорвалось сердце, побежала навстречу.
— Ирманкул!
И застыла в тревоге. Стройный нукер склонил спину, помогая Джанибеку спрыгнуть с коня.
— Что случилось? Где Ирманкул? — кричала Ирина, забыв всякое уважение и опаску, готова была старика за шиворот потрясти.
Джанибек покряхтел-похныкал, языком скорбно цокнул и провозгласил так:
— Надо тебе скорей собираться и уезжать обратно к отцу. Я дам богатый подарок, пусть коназ Юрги примет тебя с почетом. Ирманкул был для меня как сын. Подлый Давлет-хан пораженье не принял, будучи повержен с коня, пронзил Ирманкула ножом, когда тот подал ему руку примиренья.
— Ох, не-ет… — простонала Ирина, хватаясь за лицо. — Быть не может, это ошибка!
Джанибек потряс перед ней увесистым кошелем, послышался звон монет.
— Он любил тебя и хотел взять в жены. Исполняю его последнюю волю — отсылаю к отцу.
— Я должна видеть Ирманкула. Я пойду к нему. Может, он еще жив… Пустите!
— Хочешь лечь на костер вместе с его телом? — прошипел Джанибек. — Или не терпится войти в шатер Давлет-хана послушной овцой?
Ирина в страхе отпрянула, замахала руками. За спиной голосили русские бабы, Нур затянула какой-то унылый вой, да сорвалась на карканье или кашель.
— Так то… — значительно сказал Джанибек. — Повозка готова, мои нукеры проводят тебя до отцовских владений.
— Горемычная моя, подстреленная лебедушка! — с причитаньем бросилась к ней Устинья.
Ирина стояла, как столб, ничего не слышала, не видела вокруг, ветер шумел в ушах, холодил душу, гнал душу вон из живого тела. Едва различила сдавленный
