облокотившись на стену, скрестив руки на груди, а ноги – по-турецки.
— Опаздываете? — хмыкает она, внимательно следя за тем, как он закрывает дверь и проходит к своему стулу.
— Задерживаюсь, — копирует эмоцию, без зазрения совести следя за тем, как уголки её губ приподнимаются.
— Вы напряжены.
— Ты, — механически поправляет, так и не удосужившись сесть на стул.
Он с несколько секунд смотрит на него так, словно видит в первый раз, а затем задвигает к столу. Эсфирь только дёргает бровью. Кажется, врач действительно не в себе, раз спустя столько времени отточенных действий нарушает последовательность.
Шаг. Ещё один. Плечи Эсфирь напрягаются, а ногти впиваются в предплечья. Врач снимает халат, оставаясь в чёрной водолазке с закатанными рукавами и такого же цвета брюках. Снова шаг, заставляющий девушку незаметно вжаться в стену всем позвонком. Он бросает халат на пол.
— Присяду? — тихо спрашивает, смотря чётко в глаза.
— Если я скажу «нет» - Вы всё равно…
— Именно, — усмехается врач, усаживаясь на кровать пациентки.
Отчётливо чувствует, что она насильно заставляет себя не отодвигаться.
— Капельниц не будет? — тихо спрашивает девушка, рассматривая вены на руках.
— А приступы были?
— Нет, — пожимает плечами она.
— Нет, — в разы тише отвечает он.
— И зачем же Вы пришли? — хмыкает Эффи, чувствуя, как тело слегка расслабляется. Странное спокойствие разлилось по солнечному сплетению, когда врач опёрся руками на колени.
Он понятия не имел, зачем пришёл. Если бы всё было так просто – давно бы ответил, но… Как много чёртовых «но» в его жизни. Буквально в каждом предложении. Десятки тысяч «но» на каждый шаг. Вот бы сжечь их все к чёртовой матери, спалить раз и навсегда.
— У меня есть впечатление, что Вы хотите попрощаться со мной, — тихий голос девушки с размаху ударяет по затылку.
Взгляд Гидеона застывает на носках ботинок, а потом он медленно поворачивается к ней. К девушке, что каким-то несомненно дьявольским способом, разгадала его намерения. Или он настолько плохой актёр, что даже не в силах обмануть фактически больного человека?
— Так и есть.
Тишина засасывает обоих в опасную воронку напряжения.
Эсфирь слегка усмехается, смотря чётко перед собой. Вот и всё. Она погибнет ещё до рассвета, как только за ним закроется дверь. Больше не будет никого, кто попытается посмотреть на неё не как на убийцу, а как на пациента, который действительно ни черта не помнит. Палата слишком быстро превратилась в склеп. И в нём она заживо погребена.
Гидеон вторит её усмешке. Вот и всё. Он подтвердил её догадку, а вместе с ней что-то тяжело ухнуло прямиком в желудок, да так сильно, что открылось внутреннее кровотечение. Он больше не увидит её и, чёрт знает, сколько она сможет продержаться здесь с такими же ублюдками, как он. Он превратил её палату в склеп. И заживо хоронит.
— Что же… Спасибо, что не давали утонуть мне всё это время. И за прогулку. Я так и не поблагодарила.
Гидеон оборачивается в пол-оборота, находя её в опасной близости от себя.
— Ты сильная. Я надеюсь, они тебя не смогут сломать.
— Тяжело сломать того, кто не помнит: возможно ли это.
— Ставлю, что невозможно, — Гидеон протягивает ей ладонь для спора.
И с удивлением понимает, что она вкладывает свою ладошку в его.
— Как знать, — она чувствует, как большим пальцем он поглаживает кожу. — Меня в любой момент может перекрыть.
— В этом мы похожи, — туманно отвечает Гидеон, не в силах оторвать взгляда от девушки.
— По крайней мере, в Вашей голове не живёт табор голосов, — неловко ухмыляется девушка, заворожённо глядя в синие радужки.
Два камня. Она клянётся, что они похожи на два неземных драгоценных камня, да только… вспомнить бы название.
— По правде, с недавнего времени в моей голове поселился кое-кто. Это очень мешает жизни…
Гидеон не понимает, что именно он делает, но руки сами собой укладываются под скулы девушки, крепко притягивая её к себе. Едва различимая секунда, и он касается сухих губ. И, дьявол, она отвечает ему! Отвечает! Несмело укладывает руки на торс, будто делала так всю свою жизнь и углубляет поцелуй.
Чёртов пожар разгорается в грудной клетке, опалив нервные окончания. И в этом поцелуе всё: отчаяние, страсть, ненависть, страх, нездоровое сумасшествие, но, что самое главное – ощущение правильного решения. Будто это вообще было самым правильным решением за всю его жизнь: сидеть в психиатрической клинике и страстно целовать собственную безнадёжную пациентку в губы. Будто вся жизнь до этого момента оказалась чем-то искусственным, несуществующим вовсе.
Он аккуратно скользнул ладонями по её шее, плечам, крепко обхватив за талию. Такая тонкая, будто можно одной рукой переломить! Её сбитое дыхание обожгло ухо, когда он позволил сделать ей небольшой вдох, перед тем, как снова обхватить губы.
И вместо того, чтобы оттолкнуть его, послать в адское пекло, она лишь прижалась к нему. Он всё равно уйдет, оставит её умирать, так почему нельзя сделать это с песней и ощущением жара его губ на своих? И какое же это правильное решение! Признаться, Эсфирь не знала, был ли у неё вообще когда-либо парень, любила ли она кого-нибудь так сильно, что от одной мысли сердце вылетало из груди – но несмотря на полную потерю памяти – ей казалось, нет, не любила. Ровно до этого самого момента в руках лечащего врача, что отказался от неё. Она ведь даже причину не уточнила, вот идиотка! А, с другой стороны, для чего?
Девушка глупо моргает, понимая, что тепло и страсть её окутывающая, куда-то резко исчезла, испарилась. Неужели, она так громко думала?
— Эсфирь, я… Я… — Гидеон стоял напротив неё со смятым в руках халатом, словно мальчишка, которого поймали за тем, как он разбивал окна в клинике пожарным молоточком.
Она молча облизывает губы, всё ещё ощущая на них привкус никотина вперемешку с вишней. Фокусирует растерянный взгляд на сожалеющем лице. И её хватает только на усмешку в ответ. Слова пеплом обуглились на кончике языка, да и какое право она имела говорить? Всего лишь сломанная игрушка для всех в этой клинике, в том числе – для доктора Тейта.
— Прошу, прими мои извинения, — тихо произносит он, а затем пулей стремится к двери. — И… прощай.
Он
