врача, ученого и наставника – в нем была и забота настоящего друга.
– Спасибо, – улыбнулась я. – Это самый лучший подарок.
– Вряд ли, – Кайл улыбнулся в ответ. – Лучший подарок – это, наверное, какая-нибудь бриллиантовая парюра.
– Мне она точно не нужна, – сказала я искренне. – Спасибо.
Наши взгляды встретились. В серо-зеленых глазах, уставших и глубоких, плескалось что-то теплое и беспокойное одновременно. Кайл смотрел на меня не как на ученицу или ассистентку, а как на Лину, девушку, у которой сегодня день рождения.
– Есть еще кое-что, – сказал он нерешительно, что было для него крайне нехарактерно. – Если, конечно, у вас остались силы. И если это не кажется вам полным безумием после всего.
– Что? – спросила я, прижимая книгу к груди.
– Пойдемте со мной.
Доктор Дормер повел меня не в палаты и не в кабинет. Мы поднялись по узкой лестнице в самом конце коридора, о которой я и не подозревала. Она вела на небольшую плоскую часть крыши между двумя башенками здания.
Дверь открылась, и я ахнула.
Кто-то подготовил здесь настоящий пир! На старых, но чистых половиках стоял небольшой столик и два складных походных стула. На столе красовался простой и очень аппетитный ужин: холодная курица, хлеб, сыр, яблоки и бутылка темного, почти черного лимонада. Но главным был вид.
Отсюда, с высоты, открывалась панорама Лондона, тонущего в вечерних сумерках. Золотисто-розовые полосы заката цеплялись за шпили церквей и фабричные трубы, отражались в темной ленте Темзы. Воздух был холодным, чистым и пах дымом и свободой – тем самым запахом большого города, который я почти забыла, живя в больничных стенах.
– Я иногда прихожу сюда, – тихо сказал Кайл. – Когда становится совсем тяжело. И вы тоже приходите, Лина. Теперь это и ваше место.
Я не могла говорить. Подошла к парапету, положила на холодный камень ладони и вдохнула полной грудью. Я смотрела на огни, зажигающиеся в окнах, на клубы пара из труб, на темный силуэт собора Святого Павла вдалеке, и ледяная пустота внутри медленно заполнялась чем-то теплым и светлым.
– Спасибо, – снова сказала я, обернувшись к доктору Дормеру. – Это самый лучший подарок на день рождения.
Мы сели за столик. Ели молча, но это молчание было не неловким, а умиротворяющим. Кайл налил мне лимонада и слегка приподнял свой стакан.
– Ваше здоровье, Лина. И пусть следующие девятнадцать лет будут счастливыми. И еще много-много раз потом.
Мы выпили. Лимонад был кисло-сладким и очень холодным.
– Я буду записывать все, – сказала я, покосившись на подаренную книгу. – Это будет мой больничный дневник. Внесу сюда историю каждого пациента.
– Не каждого, – тотчас же предостерег доктор Дормер. – Некоторые вещи лучше не держать даже в защищенной книге. Но ваши ощущения, ваши открытия – да. Это сделает вас сильнее.
Стемнело окончательно. На небе зажглись первые звезды, а мы сидели и смотрели на город.
– Знаете, – сказала я вдруг. – Когда-то я думала, что в девятнадцать буду на балу. Или, по крайней мере, в театре. С отцом и с кавалерами.
– А теперь вы на крыше проклятой больницы с усталым доктором и холодной курицей, – закончил Кайл.
– И знаете, что? Мне здесь нравится больше. Потому что это настоящее. Потому что я делаю что-то важное. И я не одна.
Последние слова повисли в холодном воздухе. Кайл ответил не сразу.
– Да. Вы теперь не одна, Лина. Это, пожалуй, главное.
Мы просидели так еще с час, пока окончательно не похолодало. Кайл рассказал о том, как впервые попал на эту крышу много лет назад, будучи таким же измотанным и запутавшимся. Я рассказала ему о своих глупых мечтах из пансиона и как боялась не оправдать ожиданий отца.
Когда мы спускались обратно в зеленые, пахнущие лекарствами коридоры, я чувствовала себя другим человеком. Тем, который наконец-то нашел способ укорениться в жизни, а не летел по ней опавшим листком.
У двери своей комнаты я остановилась и сказала:
– Кайл… спасибо. И за подарок, и за крышу, и просто, что вы есть.
Он посмотрел на меня долгим пронзительным взглядом. Потом сделал шаг вперед, поднял руку и очень осторожно, почти не касаясь, провел тыльной стороной пальцев по моей щеке, смахивая что-то.
– С днем рождения, Лина, – негромко произнес Кайл, и в его голосе звучало что-то такое, от чего по спине пробежали мурашки – теплое и пугающее одновременно. – Спокойной ночи.
Он развернулся и ушел, его шаги быстро затихли в коридоре. А я вошла в свою комнату, прижимая к груди кожаную книгу – самый неожиданный, самый лучший подарок в жизни.
В углу паук по-прежнему сидел в центре своей паутины. И мне показалось, что он одобрительно шевелит лапками.
Глава 10
Призрачное перемирие с реальностью, дарованное вечером на крыше, длилось недолго. Уже через два дня на пороге моей палаты появился отец.
Он выглядел не просто деловым и собранным, как всегда, а решительным. Его взгляд, острый и аналитический, скользнул по моему простому платью, полкам с книгами, по аскетичной обстановке, и я увидела, как в его глазах загорается знакомый огонь, который наполняет адвоката, когда тот берется за сложное, но выигрышное дело.
– Лина, дорогая, – произнес отец, не целуя меня в щеку, а лишь слегка сжав мои плечи. – Наконец-то! Этот чертов процесс в Эдинбурге затянулся, но теперь я здесь, и мы все исправим.
– Здравствуй, папа, – сказала я, ощущая странную скованность. Отец был частью моего старого мира, который теперь казался театральной декорацией. – Что исправим?
– Эту ситуацию! – отец развел руками, указывая на стены. – Твое заточение в этой лечебнице для душевнобольных! Я говорил с доктором Дормером четверть часа назад. Он умничает, сыплет терминами, говорит о стабилизации и контроле над даром. Чепуха! Ты моя дочь. Ты здорова. Ты должна жить дома, а не среди одержимых и лунатиков.
– Папа, – попыталась я вставить слово, но он уже несся дальше, полный пламенной убежденности.
– Я все продумал. Ты не представляешь, сколько писем я получил от достойных семейств, чьи сыновья проявляют интерес! Они готовы закрыть глаза на эти нелепые сплетни о твоем здоровье. Особенно один молодой человек. Я хочу, чтобы вы познакомились.
Сердце оборвалось – я поняла, куда он ведет.
– Папа, доктор Дормер говорит, что
