что она немного приболела. Я помню, что тогда порывалась приехать, но она сказала, что ничего серьезного. Просто легкое недомогание. И доктор вот-вот приедет.
И потом через два дня письмо, которое напоминало разговор сквозь зубы. Она писала, что с ней все в порядке. Что я могу не беспокоиться. Коротко, сухо, официально.
До болезни Лотессы — «Мамочка. Мама. Мамуля». Письма дышали, путались в запятых, пахли спешкой и жизнью.
После недомогания тон резко меняется на «Уважаемая мамочка».
А ещё позже, за месяц до смерти... «Уважаемая матушка». Строго. Без ошибок. Без души. Без единого следа той девочки, которая когда-то рисовала сердца на полях.
Я медленно закрыла глаза. В висках застучало, отдаваясь в зубах.
Значит...
Что-то случилось именно тогда. Во время того легкого недомогания, которое продлилось два дня. Что-то настолько серьёзное, что после нее моя девочка сломалась. Или ее сломали. И она больше никогда не стала прежней.
Что это могло быть? То, что я не приехала? Так она сама настаивала на том, чтобы я не приезжала. Обида? Нет. Не похоже. Точнее, похоже, но я не понимала, чем я ее обидела? Что я сделала не так?
Я аккуратно, бережно, как собирают осколки битого стекла, сложила письма обратно. Теперь у меня была ниточка. Бесполезная, бессмысленная, не дающая никаких ответов ниточка. Все случилось во время легкого недомогания. А что случилось? Это можно выяснить у слуг.
— Госпожа?
Глава 45
Я подняла голову. В дверях моей комнаты стоял Грейвс. Его лицо было непроницаемо, как фарфоровая маска, залитая воском.
— Сегодня мои десять минут, — сказала я. Голос звучал ровно. Я тренировала его с утра, чтобы он не дрожал.
Он неловко кашлянул в кулак.
— Его светлости нет дома. Он выехал по делам с рассветом.
— И? — нахмурилась я, глядя на дворецкого.
— Без личного распоряжения генерала я не имею права пускать вас туда. Тем более, что он четко обозначил. Все ваши визиты к ребенку только в его присутствии, — вздохнул дворецкий.
— Я что, похожа на монстра? — спросила я, теряя остатки терпения. — Или что он там себе придумал? Что я обижу ребенка?
— Госпожа, прошу вас, успокойтесь, — произнес дворецкий, пытаясь меня успокоить. — Я просто выполняю волю хозяина.
Я вздохнула. Все в этом доме, включая генерала, считают меня монстром. Но я не понимала, в чем причина. Почему моя доченька вдруг отвернулась от меня? Почему она рассказывала генералу обо мне такие ужасы, что мне самой страшно это слышать! Почему она не хотела подпускать меня к ребенку?
Я несколько секунд смотрела на дворецкого. В его глазах была только ледяная, безупречная вежливость.
— Хорошо, — кивнула я. — Подождем хозяина. Кто сейчас с ребенком?
— А! Кормилица. Не переживайте. Новая. У нее блестящие рекомендации, так что можно не беспокоиться за малыша. Слышите, как тихо в доме? Знаете ли, я очень рад, что малыш прекратил кричать. У меня сердце разрывалось.
Я нахмурилась. Почему какой-то кормилице можно сидеть с ребенком, а мне, родной бабушке, нельзя? Или можно только по расписанию!
Он явно ожидал крика. Скандала. Упреков, брошенных в лицо слугам. Его плечи слегка расслабились, когда я спокойно стала складывать письма.
— Грейвз, скажи мне, ты помнишь, когда моя дочь страдала легким недомоганием? Это было в первых числах февраля? — спросила я, поглаживая первое письмо с официальным тоном.
— Да, мадам. Дворецкий обязан помнить все, мадам! — кивнул старик.
— Можете сказать, в этот момент не случалось что-то… эм… необычное? Скандал, например, между ней и мужем. Гости, визиты… Что угодно, что могло показаться вам странным! — поинтересовалась я, бросая взгляд на сухие строчки.
На пару мгновений мистер Грейвз замялся, словно пытаясь вспомнить. Я с надеждой ждала хоть какой-нибудь зацепки.
Глава 46
— Нет, мадам. Я помню этот день. Госпожа почувствовала себя неважно до ужина. Она до этого гуляла в саду. Господин генерал тут же вызвал ей доктора, но доктор немного задержался. Господин генерал был в гневе. И всё. Доктор Эмих, тот семейный врач, которого вы порекомендовали, осмотрел ее, сказал, что всё будет хорошо, что она поправится. И дал зелье. А потом уехал. Ничего страшного не случилось, мадам, а что? — спросил любопытный дворецкий.
— Ничего. Просто интересуюсь, — произнесла я, не имея привычки посвящать слуг в личные дела. — Благодарю вас за ценную информацию.
Дверь за ним закрылась.
Я стала ждать свои законные десять минут.
И слушать.
Когда я приехала на похороны, ребёнок плакал почти постоянно. Короткими, требовательными всплесками, которые пробивали даже двойные рамы и толстые стены. Сегодня... Тишина.
Прошёл час. Я считала капли дождя по крыше. Потом второй. Потом третий. Ни единого звука. Ни одного всхлипа. Ни одного голодного крика, который должен был разбудить весь флигель, заставить кормилицу бегать, а дворецкого — нервничать.
Я приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Грейвс как раз нёс сервиз мимо моей комнаты.
— Простите, — остановила его я.
Дворецкий остановился. Поднос качнулся.
— Да, госпожа? — в его голосе была только учтивость.
— Как ребёнок?
Грейвс посмотрел в конец коридора.
— Всё в порядке. Он спит. Я только что проверял.
— Всё ещё? — напряглась я.
Что-то долго он спит. Сегодня он спит почти целый день. И вчера спал. Он спал даже, когда мы разговаривали в комнате. Хотя на похоронах проснулся от повышения голоса.
— Да, мадам. Кормилица при нём. Не переживайте, мадам, — успокоил дворецкий, проходя мимо.
Я нахмурилась. Сжатые губы, холодные пальцы на мокром стекле.
— Он сегодня вообще просыпался? — остановила я старика новым вопросом.
Дворецкий растерянно поправил манжету, избегая моего взгляда.
— Новая кормилица прекрасно справляется со своими обязанностями. Младенец спокоен. Режим соблюдается.
Я ничего не ответила. Только снова посмотрела в сторону коридора, за которым начиналась лестница на второй этаж. Почему-то от его слов мне стало только тревожнее. Материнский инстинкт — тупой, животный, не знающий логики аристократического этикета — начал бить в рёбра изнутри. Тишина в детской — это повод для волнения.
Я снова села ждать. Весь день в доме было тихо. Я слышала, как болтают горничные, обсуждая мое сходство с дочкой и какую-то повариху соседей, умудрившуюся пересолить жаркое на званом ужине.
Я слышала, как в доме закрываются и открываются двери, шаги по коридору, тихие неразборчивые
