как в прошлый раз, то и на все шестнадцать. Но на сей раз все шло наперекосяк с самого появления Стужи. И, вот беда, Мороз уже не хотел ничего менять…
Он спешил домой не для того, чтобы придумать, как в очередной раз победить холодную тварь. Он спешил, чтобы прижать к груди девицу, ощутить жар ее кожи, прильнуть губами к шее. А дальше будь что будет. Довольно он сдерживал зиму!
Только чужака лес может заблудить. Для того, кто провел в нем не один век, каждое дерево помнил еще росточком, все знакомо. И вслепую Мороз не прошел бы мимо избы, особливо теперь, когда было кому его ждать. Потому он отвлекся: поразмыслив, зачерпнул снега и смял в кулаке.
– Будет девице подарок, – решил колдун.
Раскрыл жменю – на ладони лежал сверкающий камень немыслимой красоты. Мороз хмуро покачал головой: камень был красив, но не краше, чем очи жертвенной невесты. К первому самоцвету добавился второй, за ним третий. Синий, зеленый, рдяной и лазоревый… Они спорили, чьи грани сияют ярче, но все одно казались недостаточно хороши. Колдун вытянул серебряную нить из ледяной иголки, подул, припечатывая к ней камни. Славное вышло ожерелье!
Он шагал привычно, не поднимая головы, и разглядывал подарок: угодит ли? Оттого заметил неладное тогда только, когда встал на первую ступень крыльца.
Стужа стояла в проеме распахнутой двери, а за ее спиной, как озорной щенок, носился ветер. Коса невесты растрепалась, белые пряди лежали на плечах, а платье на ней было то самое, каковое Мороз никогда не смог бы забыть. Синее, ровно холодное зимнее небо. То, в котором предстала пред ним Студеница.
– Я велел не надевать этот наряд, – рыкнул колдун.
– А я ослушалась, – спокойно ответила Стужа. – Я говорила с ней сегодня.
Ожерелье с драгоценными каменьями выскользнуло из руки и нырнуло в сугроб.
– Запрет нарушила?
Стужа нахмурилась, вспоминая:
– Нет. Ты запретил общаться с чужаками. А Студеница мне уже родной стала.
Мороз откинул в сторону посох и взлетел по ступеням. Стиснул хрупкие плечи, пытливо заглянул в глаза:
– Что она наплела тебе?! Она врала!
Стужа не противилась.
– То не вранье, что чужая правда…
Она вывернулась и спустилась в снег. Тут только Мороз заметил, что ноги ее были босыми.
– Застынешь, – только и сказал он.
– Да.
Длинные рукава одеяния мазнули по снегу – остался след, словно от птичьего крыла. Стужа подошла к посоху, но не спешила его касаться. Лишь всмотрелась в переливы серебра на ледяном навершии.
– Сызмальства я болтать была не приучена. Зато много глядела и думала. Но одно так и не поняла.
– Что же?
– Что сталось с девицами, которых отправляли в Сизый лес до меня?
Прежде Мороз мог бы спрятаться за бородой. Нынче сразу стало видно, как стиснулись зубы, как заострились скулы и напряглась шея.
– С тобой такого не будет.
– Это не ответ.
Он подался к ней, поймал за локоть, прижал к груди и держал так, пока девка не перестала трепыхаться. После губами легко коснулся волос.
– Не позволю, чтобы такое случилось с тобой. Будь что будет, но…
Стужа перебила:
– Ты убил их, верно?
Мороз молчал, не находя в себе сил ни ответить, ни разомкнуть объятия.
– Верно, – сама себе кивнула Стужа. – Как?
– Тебе не нужно знать.
– Я уже знаю. Но хочу, чтобы ты сказал.
На лице колдуна отразилась мука. Зубами стянул он рукавицу и поманил колдовской посох. Девке помстилось, что ледяное навершие сплошь покрылось кровью. Или то всего лишь отблески заката?
– Покажи, – твердо приказала она. – Я хочу увидеть твою правду.
Он процедил:
– Как пожелаешь.
Воздух застыл, как случается в самый лютый мороз. Казалось, ножом можно резать, а после вытачивать картинки, как на деревянной доске. Взвыл буран, снег взвился с земли. А в метели словно раскаленным угольком вычерчивались образы.
Холодная звезда упала с небес на теплые земли и прокатилась по ним мертвенным холодом. Погибли посевы, околел скот, плесенью инея покрылись стены изб. Но зима, одинокая, напуганная, продолжала лютовать.
Тот, кто позже стал добровольным пленником Сизого леса, потерял отца и мать, потерял сестру и братьев, потерял дом. Не стало ничего, что можно защитить. И он отправился вослед за своей бедой. Он гнался за холодной звездой, терял ее и вновь находил по обледенелым скелетам изб.
Когда они встретились, усталость выморозила из мужчины ненависть. Ушли ярость и злость, но не ушла память о погибших. Он обманул ее, потому что был слаб и не мог победить иначе. Обещал согреть, но вместо того обледенел сам и отнял силу. А Студеница… Та часть ее, что не исчезла, вырвавшись из человеческого тела, так и осталась привязанной к колдовскому посоху в темнице Сизого леса. Мороз же стал ее сторожем.
Шли годы. Она набиралась сил и готовилась разрушить тюрьму. И тогда Мороз решился на страшное: он предстал перед селянами грозным богом и потребовал жертву. Потребовал ту, кто станет новым телом холодной звезды.
Он убил ее снова.
И вдругорядь.
И трижды.
Он убивал ее опять и опять, но мог лишь отсрочить неизбежное.
Он собирался пронзить ее посохом и на этот раз, снова заставить прятаться в тени. Но холодная звезда не справилась с чернавкиной дочерью.
– Стало быть, ты и есть Богатырь Без Имени?
– Было у меня имя, – глухо ответил Мороз. – Да я сам его забыл. Нарочно выжег из памяти, когда впервые пролил невинную кровь. Я должен был убить тебя. Все повторилось бы, как сотню раз до того… Ты стала бы ею, а я… – Мозолистая ладонь так стиснула посох, что тот, казалось, вот-вот разломится надвое. – Но отчего-то она не смогла вытолкнуть тебя из тела. Ты была…
– Теплой, – прошептала Стужа. – Я стала на нее похожа: коса побелела, и глаза… Но я не превратилась в нее. Потому ты пил мою кровь? Увериться, что я – не она?
Мороз прикрыл глаза на миг и… улыбнулся:
– Нет. Я пил твою кровь потому, что чувствовал себя живым с тобою рядом. Ты грела меня.
– Кровью?!
Он приподнял брови:
– Можно и иначе… Как ты грела меня прошлой ночью.
По хребту у девицы прокатился жар. Ноги увязали в снегу. Всего больше хотелось прильнуть к груди колдуна и забыться. Но решение было принято.
– Моя душа очень уж крепко пришита к телу. Пришита материнской рукой. Она свою жизнь за мою отдала… Я тоже родилась на свет Студеницей – мертвой.
– Потому она не смогла занять твое место…
«И потому, если займет, уже не вырвется, – докончила Стужа про себя. – Надобно
