руку. Я попыталась вырваться, оттолкнуть их, но в узком пространстве кабинета это было почти бесполезно. Рюкзак, соскользнувший с плеча, я схватила и, как щитом, махнула перед собой, отбиваясь.
Раздался звонок на лекцию — громкий, пронзительный, будто сирена. Но Ира и Маша даже не шелохнулись. Всё внутри них кипело злостью, и на секунду я подумала, что они реально меня порвут.
— Отстаньте! — выкрикнула я, толкнув Машу плечом.
В какой-то миг удалось выскользнуть — дверь с грохотом распахнулась, и я выбежала в коридор. Сердце бешено колотилось. На бегу я врезалась в кого-то — крепко, словно в стену. Подняв глаза, увидела Ратмира.
— Извини, — буркнула я, чувствуя, как горят глаза и дрожат пальцы. Не дожидаясь реакции, метнулась дальше — к аудитории.
Влетела туда почти одновременно с преподавателем. Стараясь не встречаться ни с чьими взглядами, опустилась на место. Щеку неприятно жгло — будто огнём. Я коснулась кожи — пульсировала, наверняка уже красная. Отлично. Ещё одно доказательство, что спокойная жизнь — точно не про меня.
Лекции прошли спокойно — удивительно спокойно. Никто не косился, не перешёптывался за спиной, не пытался заговорить. Я будто стала прозрачной, и это было даже к лучшему. После пар привычно направилась на работу — хотелось отвлечься, сосредоточиться на чём-то конкретном, где всё зависит только от моих рук.
Повезло — с начальником не столкнулась, он, похоже, был занят клиентом. Я быстро проскользнула в свой кабинет, захлопнула за собой дверь и только тогда взглянула в зеркало. На щеке проступал синеватый след. Прекрасно. Просто шикарно. Ещё немного — и можно будет идти сниматься в рекламе средств от синяков. Я закатила глаза и, буркнув что-то себе под нос, потянулась за тональником.
Но дверь открылась. И, конечно, кто бы сомневался. Феликс. Он вошёл без стука — как всегда. Движения уверенные, взгляд — колючий, будто сканирует пространство. Два шага, и между нами уже не осталось дистанции.
— Подними голову, — сказал он негромко.
Я хотела отступить, но его пальцы уже оказались под моим подбородком. Он чуть приподнял моё лицо, и я почувствовала, как его взгляд остановился на синяке. Губы Феликса сжались в тонкую линию, скулы напряглись.
— Это твои однокурсницы? — голос был ровным, но холодным, как сталь. — Байрова Мария и Сиряк Ирина?
Я молчала, потому что знала: любое слово — спичка в канистру бензина. Но его взгляд не отпускал, и пришлось нехотя сказать:
— Возникло недопонимание.
Отступила на шаг, освобождая пространство. Не хотелось снова играть в кошку и мышку, особенно здесь.
— Лучше приступим к работе, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Садись на кушетку. Сегодня грудь и, возможно, плечи.
Он не ответил. Просто молча стянул футболку и сел. Движения отточенные, быстрые — как у хищника, который делает вид, что спокоен, но в любой момент готов сорваться. Я разложила инструменты, проверяя машинку, но чувствовала — его взгляд буквально прожигает кожу. Острый, пристальный, как игла под током. Сосредоточиться было сложно. Воздух между нами будто звенел — натянутый, тяжелый, и мне оставалось только делать вид, что всё в порядке.
Работа спасала. Стоило включить машинку, услышать её ровное, уверенное жужжание — и все посторонние мысли отступали. Только кожа, линии, штрих за штрихом, движение руки, запах антисептика и краски. В этом ритме было что-то завораживающее, умиротворяющее. Я двигала иглу точно, сосредоточенно, будто весь мир сузился до контура татуировки, пока не услышала спокойный, почти ленивый голос Волкова:
— За что же твой отчим тебя так невзлюбил? И почему мать не защитила?
Машинка чуть дрогнула в руке. Не сильно, но я всё же ощутила, как мышцы напряглись. Придержала дыхание, сделала новый штрих и только потом ответила, не отрывая взгляда от кожи:
— Не знаю, — сказала я тихо. — Он как-то сразу был ко мне настроен агрессивно. Словно я просто... мешала.
Звук машинки заглушал мои слова, и от этого говорить было проще.
— Мама его любила. Вернее, думала, что любила. А он... сломал её. Сделал покорной, тихой. Она слушала его во всём. Потом уехала с ним куда-то в Европу, в его общину. С тех пор я её не видела.
Феликс молчал, но я чувствовала, как его взгляд потемнел, стал тяжелее, будто сам воздух между нами сгущался. Через несколько секунд он спросил, всё тем же ровным тоном, от которого по спине пробежал холодок:
— И как тебе удалось поступить сюда?
Я чуть усмехнулась, не отрываясь от работы:
— Повезло, наверное. Хотя нет, — поправилась, — я просто очень много училась. Грызла гранит науки, пока зубы не скрипели. Я выгрызла себе это право учиться здесь, — машинка щёлкнула, и я подняла взгляд на него. — В лучшем университете. Без протекций, без связей, без денег. Только упорство и книги.
Он смотрел молча. Глаза — внимательные, изучающие. Словно хотел рассмотреть, из чего я сделана. И в этом взгляде было нечто такое, от чего мне снова стало тревожно — смесь уважения, злости и чего-то... ещё, чего я не могла назвать.
Я уже видела, что работа подходит к концу — контуры выведены чётко, тени лёгли ровно, краска впиталась идеально. Осталось лишь пара штрихов, последние касания, будто финальные аккорды в длинной мелодии. Машинка тихо урчала, и под это ровное жужжание я вдруг поймала себя на мысли, что пора бы подумать о билетах. Концерт «Эскапизма» — событие, которое нельзя пропустить. Хоть раз позволить себе не просто выживать, а дышать.
— Феликс, — негромко сказала я, чтобы не спугнуть сосредоточенность момента. — Ты планируешь ещё татуировки делать?
Он чуть приподнял бровь, бросил на меня быстрый, внимательный взгляд — будто хотел понять, зачем я вообще спросила.
— Может, кто-то из твоих друзей хочет? — добавила я, стараясь говорить спокойно, без мольбы в голосе. — Я в ближайшие дни беру дополнительные заказы.
— Тебе нужны деньги, ягодка? — его голос прозвучал холодно, отстранённо, но в нём проскользнуло что-то настороженное.
Я оторвалась от машинки, потянулась за салфеткой, стерла лишние капли краски и ответила как можно равнодушнее:
— Я просто хочу заработать.
— На что копишь? — он не сводил с меня взгляда, будто пытался выудить ответ прямо из глаз.
Я опустила взгляд на кожу, где узор уже завершался, и тихо сказала:
— Это личное.
Он помолчал, и тишина вдруг стала ощутимо плотной. Машинка стихла, и я услышала его ровное дыхание — спокойное, но с какой-то скрытой внутренней вибрацией.
— Возможно, — наконец произнёс Волков, — мой друг придёт. Я поговорю с ним.
Я почувствовала лёгкое облегчение.
— Спасибо, — коротко ответила я и сделала последний штрих.
Машинка замолкла окончательно.
