Я протёрла кожу, аккуратно нанесла заживляющую плёнку и сказала деловым тоном:
— Через пару недель нужна будет коррекция.
Феликс молча встал, подошёл к креслу, где висела его футболка. Движения были привычно уверенными, выверенными, будто он всё в этом мире делал с намерением. Натянув футболку, он потянулся к спинке кресла — и заметил флаер. Тот самый, с названием «Эскапизм», с датой концерта и фото фронтвумен — девушки с белыми волосами и чёрной гитарой. Феликс взял флаер двумя пальцами, поднёс ближе, бегло прочитал и медленно поднял на меня взгляд.
В этих глазах промелькнула тень узнавания, а потом — что-то похожее на интерес.
— Ты хочешь на концерт? — спросил он негромко.
От его тона у меня пересохло в горле.
— Да, — честно ответила я, чувствуя, как покраснели уши. — Только… не уверена, что получится.
Феликс медленно сложил флаер пополам и сунул в карман.
— Посмотрим, — произнёс он, и в этом спокойствии было нечто опасное, как тихое обещание, которое может обернуться чем угодно.
Он подошёл ближе — так близко, что я почувствовала лёгкий запах его одеколона, свежий, с горьковатой ноткой кедра и чего-то металлического. Между нами будто сгустился воздух. Феликс смотрел на меня пристально, и я уже знала этот взгляд — изучающий, цепкий, от которого хочется отвести глаза, но почему-то не получается.
— Помню, ты говорила, что твой начальник тебя достаёт, — тихо сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Скорее — хищное спокойствие.
Я резко отвела взгляд, сделала шаг в сторону, будто расстояние могло вернуть ощущение контроля.
— Забудь, — бросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Феликс протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки. Движение было почти нежным, но в нём чувствовалась сила, от которой перехватывало дыхание.
— Зря ты меня боишься, — сказал он спокойно.
Я тихо вздохнула, собравшись с мыслями, и спросила, не глядя на него:
— А ты? Ты хоть чего-нибудь боишься, Феликс?
Он чуть нахмурился, будто вопрос задел что-то личное.
— Есть вещи, — медленно произнёс он. — Но это не страх. Скорее… опасения.
— Будь ты на моём месте, — ответила я глухо, — вряд ли бы обрадовался всему этому.
Мы замолчали. Тишина повисла вязко, тягуче, и я услышала, как за окном лениво урчит двигатель проезжающей машины, как где-то за стеной включили фен. Всё вокруг будто стало слишком реальным.
Феликс долго смотрел на меня. Его взгляд стал мягче, в нём не было больше ни злости, ни давления — только странная, тихая усталость.
— У тебя потухли глаза, — сказал он наконец. — Это самое страшное, что я видел, ягодка.
Я не знала, что ответить. Горло сжалось, внутри всё спуталось. Волков медленно выдохнул, отступил на шаг назад, вернул себе обычную отрешённость и ровным тоном произнёс:
— Если ты закончила работу, я подвезу тебя до общежития.
Я чуть кивнула. Всё равно спорить бессмысленно. Он всё равно сделает по-своему.
— Хорошо, — тихо сказала я, выключая лампу и убирая машинку.
И пока я натягивала куртку, Волков стоял у двери, глядя на меня так, будто видел не просто уставшую девушку, а что-то большее — неясное даже ему самому.
Глава 21
Машина мягко притормозила у общежития, мотор ещё какое-то время гудел, будто не решаясь замолкнуть. За окном висел осенний вечер — прохладный, с запахом мокрого асфальта и жёлтых листьев.
— Ты всегда можешь обратиться ко мне, — спокойно сказал Волков, не глядя в мою сторону. — Я решу любую твою проблему.
Я усмехнулась — тихо, почти беззвучно.
— Не обращусь, — ответила я. — Потому что все мои проблемы из-за тебя.
Феликс повернул голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на глазах, и вдруг стало трудно дышать — будто воздух в салоне сгустился. Он чуть нахмурился, словно что-то обдумывал, и тихо произнёс:
— Всё стало бы проще, если бы ты просто согласилась со мной.
Я смотрела на него — долго, молча. Такой он и есть: упрямый, самоуверенный, невыносимый. Человек, который слышит только себя.
— Спасибо, что подвёз, — сказала я наконец.
Пальцы дрогнули на ручке двери, и я быстро вышла из машины. Холодный воздух обдал лицо, и стало легче. Не оборачиваясь, я поспешила к входу и скрылась за тяжёлыми дверями общежития, чувствуя, как где-то за спиной медленно стихает гул его мотора.
Я зашла в комнату, скинула кроссовки и рюкзак прямо у двери, не включая свет. Хотелось тишины. Через несколько минут раздался стук в дверь — курьер. Пакет с ужином оказался спасением: хоть сегодня не придётся стоять у плиты. Когда я вернулась к столу, взгляд сам собой упал на подоконник — белые розы исчезли. Теперь там стояли красные. Густые, бархатные, с алыми лепестками, будто нарочно — демонстративно. Я уставилась на них и криво усмехнулась. Интересно, если поменять замок, это хоть что-то изменит? Или Волков и его подельники и это сочтут мелочью?
Пока ела, читала лекции и дописывала реферат. Всё как обычно, размеренно, почти спокойно. Потом — душ, сон.
А утром — тот же привычный сценарий. Пробежка. Волков, как всегда, появился вовремя, будто знал каждую мою секунду. Мы бежали молча. Душ, универ, аудитории.
В коридоре я столкнулась с Машей и Ирой. И застыла. У обеих — под глазами одинаковые тёмные фингалы. Аккуратные, словно поставленные под копирку. На секунду я не смогла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце сжалось, будто от холода. Феликс говорил, что не поднимает руку на девушек. Но… солгал? Или… поручил кому-то?
Позже, из перешёптываний, из фраз, случайно пойманных в коридоре, картинка сложилась. Говорили, что всё было проще — Волков заставил Машу ударить Иру, а Иру — Машу. «Чтобы помнили», — так передавали его слова. — «Чтобы не трогали ягодку».
С этого дня в аудитории на меня никто не смотрел. Не шептались, не переглядывались. Только эта густая, вязкая враждебность в воздухе — будто я вдруг стала чужой.
А Феликс… Он, как всегда, был хладнокровным, уверенным. И когда его взгляд скользнул в коридоре по мне, я не знала, что страшнее — быть под его защитой или без неё.
Атмосфера в аудитории становилась невыносимой. Никто меня не трогал, не говорил со мной ни слова, но это молчание было хуже любого крика. Я буквально чувствовала на себе волны ненависти, презрения, осуждения — тяжёлые, липкие, от которых хотелось провалиться сквозь пол. Даже воздух будто стал гуще, стоило мне войти в аудиторию.
На перемене, выходя в коридор, я машинально подняла глаза — и замерла. У стены, напротив аудитории, стоял Глеб, с тем
