который настолько возненавидел собственное творение, что сошел с ума? Иэн, устроивший резню секс-ботов, сбежавший из дома и оставивший меня здесь буквально собирать всё по кусочкам?
Глаза Эроса закатываются.
— К-Кит. — Его веки закрываются, затем открываются. — Кит. Мне жаль.
— Эрос. — Я глажу его висок большим пальцем. — Всё хорошо. Всё хорошо.
Его рот дергается, и я не могу понять, улыбка это или гримаса боли.
— Эрос, пожалуйста. Ты можешь сказать мне, что произошло?
— К-К-Кит. — Жидкость из его уха стекает на мое запястье, теплая и густая. — Мне жаль.
— Ты не сделал ничего плохого.
Его глаза закатываются.
— К-Кит. Фо-о-ооокс.
Жужжание прекращается.
Сильно дрожащими руками я осторожно кладу голову Эроса на белый пол. Я стискиваю зубы с такой силой, что хрустит челюсть. Кто-то разорвал его на части. Кто-то уничтожил его, разорвал на куски, словно он был пустым местом. И они убедились, что он был в сознании, прежде чем это произошло.
Не кто-то. Иэн.
Откуда-то издалека какая-то логичная, рациональная часть моего мозга кричит мне: Эрос не человек. У него нет разума. Он не понимал, что происходит.
Но этот взгляд в его глазах только что, эта печаль, тот факт, что он извинялся… Я сгибаюсь пополам, и меня рвет; жгучая смесь виски, кофе и остатков завтрака разбрызгивается по белому полу. Эрос не ощущался как робот. Он ощущался как человек.
А что делает человека человеком? Я вспоминаю слова Иэна два вечера назад: Интеллект. Эмоции. Любопытство. У Эроса было всё это. Так что, блядь, Иэн вообще знает о человечности?
Я выпрямляюсь, делая глубокий вдох. Убираю волосы с лица и заправляю их за уши. Я не оглядываюсь на Эроса, выходя из комнаты. Я не хочу запоминать его таким. Потому что, как по мне, механические останки, разбросанные по всей комнате, — это не он.
Я думаю об Эросе у окна, наблюдающем за дождем. Я думаю о его милой улыбке, о том, как он говорил со мной так, словно я была единственным человеком на свете. Я думаю о том, как он меня целовал. Его открытая улыбка. В моей памяти он навсегда останется сияющим золотом, как летнее солнце.
14
Отчаянное, щемящее чувство пульсирует в моих венах — потребность всё исправить, хотя я знаю, что никогда не смогу. Эроса нельзя склеить обратно. Он сложен, как живое существо, его нити сплетены как ДНК; электрические сигналы в его мозгу столь же мощны и сложны, как и в биологическом разуме.
Какими бы чудесами он ни мог поделиться с миром, какой бы красотой, поэзией или умопомрачительным сексом — всё это исчезло навсегда.
Я стою в коридоре, прижав руку к стене, и напоминаю себе, что это не единственный Эрос. На фабриках и в частных домах есть сотни, а может, и тысячи таких же моделей. Он продолжает жить, где-то в другом месте. Какой-то другой Эрос прямо сейчас смотрит на залитый солнцем город, и золотистые волосы падают ему на уши. Он никогда не изменится. Он всегда будет милым и манящим.
Даже зная это, я не могу унять дрожь. Глаза горят от невыплаканных слез. Разум не может убедить тело в том, что это порча имущества, а не жестокое убийство. Всё, о чем я могу думать, — это то, что Эрос был словно его дитя. Иэн убил собственного ребенка.
А если человек способен на такое, значит, он способен на всё.
Закрыв за собой дверь Эроса, я делаю долгий, дрожащий вдох. У меня нет сил плакать. Я поплачу потом, когда перестанут дрожать колени. Когда сердце перестанет лезть в горло и душить меня.
Комната Орфея ждет на другой стороне коридора.
Я с трудом делаю глубокий вдох.
До одури боюсь того, что почувствую, когда увижу его разорванным на куски, как Эроса. Боюсь, что это пробьет какую-то внутреннюю стену, и я кубарем полечу в ту манящую бездну. Что потеряю нечто такое, о чем даже не подозревала, пока не лишилась этого. Что я сломаюсь безвозвратно. Из-за гребаного бота для удовольствий.
Мне не нужно смотреть, — говорю я себе. Мне не нужно видеть, что Иэн сделал с Орфеем. Я могу просто пройти мимо двери, выйти из хранилища и подняться наверх. Собрать вещи и уйти. И никогда больше не вспоминать об этом богом забытом месте.
Но я знаю, что не смогу.
Я задерживаю дыхание перед дверью. Всё будет хорошо. Я буду в порядке. Это всего лишь робот. Компьютерная программа. Вещь.
Я распахиваю дверь до конца и шагаю внутрь. Плавно загорается свет.
Комната пуста.
Мои колени почти подкашиваются. Его здесь нет. Он не мертв. Не убит, блядь. Но как? Почему? В голове проносится более мрачная мысль: Что, если Иэн куда-то его забрал? Что, если он делает с Орфеем нечто еще худшее, чем то, что сделал с Эросом?
Тошнота и облегчение борются во мне, пока я выхожу из хранилища. Оставляю дверь наполовину приоткрытой, как и было. К тому моменту, когда я поднимаюсь наверх, легкие горят огнем, а сердце беспорядочно колотится. Мне жарко, я вся в липком поту и чувствую себя грязной. Запятнанной густыми капающими жидкостями, липкой от запаха механической смерти. Я толкаю дверь в пентхаус.
— Иэн, — зову я, перестраховываясь на случай, если он вернулся.
Ответа нет.
Грудь стянуло. Тяжело дышать. Меня тянет к окну, я внезапно отчаянно нуждаюсь в его прохладе, в подобии свежего воздуха, в глотке внешнего мира. Прижимаю ладонь к запотевшему стеклу, затем прислоняюсь горячим лбом к конденсату. Вздыхаю, когда прохладная влага успокаивает ноющую голову.
— Просто остынь на секунду, — бормочу я. — А потом уходи. Собирай свои вещи и уходи.
Делаю глубокий вдох, медленный выдох. Я буду в порядке. Иэн не опасен. По крайней мере, для меня, — пытаюсь я успокоить себя, расслабляя глаза, пока небоскребы снаружи не превращаются в темные размытые пятна, усыпанные разноцветными вспышками света. Он не причинит мне вреда. Он просто пьян и взбешен на своего бота для удовольствий. Он просто…
Мои мысли резко обрываются.
Что-то не так. Что-то, что я не могу уловить. Легкий укол кожи, неглубокая заноза. Я смотрю на город. Горизонт подмигивает мне сквозь пелену дождя. Заноза тревоги впивается глубже. Эти здания…
Желудок ухает вниз.
Я не узнаю эти здания.
Нет, этого не может быть. Я протираю стекло там, где оно запотело от моего дыхания. Это окно выходит на запад. Я знаю этот вид; я пялилась на него два дня. Я знаю Лос-Анджелес. Я должна видеть вот здесь
