как та ядовитая змея под камнем…» «…теперь война будет….» «…почуяв слабину…»
И среди этого хаоса, словно ледяная неподвижная скала, стояла Хельга. Она не суетилась, не говорила ни с кем. Она стояла у дверей женской половины, завернутая в темный платок, и ее взгляд, неумолимый и тяжелый как свинец, был прикован к воротам, через которые должны уйти люди Эйрика. Когда я приблизился, она повернула к мне свое бледное, заострившееся за эти дни лицо.
— Они или увезли ее уже из усадьбы в ночь исчезновения, или сейчас увезут с собой, — сказала она тихо, но так, что слова звучали четко сквозь весь шум. — Живой или мертвой — другое дело. Но она с ними. Я чувствую это.
— Чувств мало, матушка, — ответил я, и голос сорвался на хрип. — Нужны глаза. Руки. Доказательства.
— Есть старые пути, — шепнула она, и в ее глазах мелькнул отсвет того самого древнего знания, которое всегда пугало и притягивало меня. — Можно предложить ему Ордалию. Пусть возьмет в руку раскаленный металл или пройдет между огней. Пусть боги рассудят. Если он откажется… это тоже будет знаком.
Я сжал зубы.
— Он не откажется. Он воспримет это как оскорбление, как признание моей слабости. И будет прав. Я не могу судиться с ним, как две старухи у колодца. Я конунг.
И тут же думал: «А что, собственно, я могу? Что я должен?»
Я вернулся в свои покои, но не для отдыха. Стоял у узкого окна, смотрел, как первые лучи солнца окрашивали восток в кроваво-красный цвет. Внутренний шторм бушевал сильнее внешнего.
Закон. Обычай. Мир. Без тела, без кричащего свидетеля моё обвинение было пустым звуком. Если бы я задержал Эйрика силой, я развязывал бы междоусобицу. Десятки, сотни жизней своих людей положил бы на чашу весов. Ради чего? Ради безымянной девушки? Хорошо, она была не безымянной уже, с помощью Торвальда я знаю, что она дочь ярла и зовут ее Гертруда. Но мир со змеей Эйриком был хрупким и отравленным, но он существовал. Он сохранял жизнь, торговлю, силу.
Но стоило мне закрыть глаза, и я снова видел её. Не как символ, не как вызов моей власти. А как человека. Упрямый взгляд, встретивший меня впервые. Сломанное, но не сдавшееся тело на берегу. Тихий голос, задающий неудобные вопросы. «Вы называете это справедливостью?» Она успела перестать быть просто «девушкой». Она стала занозой в сердце. И мысль о том, что Эйрик может увезти её, сломать, уничтожить где-то в своих каменных мешках на севере, вызывала во мне такую яростную, животную тоску, что я чуть не рычал от бессилия.
Что было важнее? Мир с этим змеем или её жизнь?
И ответ приходил не из разума, а из той самой ледяной ярости, что сменила первый пыл. Ответ был прост и ужасен: «Мира с таким человеком не бывает. Он либо отравлял тебя медленно, либо перегрызал горло, когда отвернешься». А она… она была настоящей. Единственной настоящей женщиной за последние годы.
За дверью послышались шаги. Быстрые, тяжелые. Не слуга.
Вошел Ульф. На его обычно невозмутимом лице было взволнованное выражение. Он был весь в снегу и инее.
— Конунг. Конюх. Старый Эйнар. Он не спал той ночью — болели старые раны. Сидел у своей лачуги на краю выгона. Видел, как перед самым рассветом от леса отделилась телега. Не наша. Запряжена парой крепких чубарых коней. Он подумал, что это поздние торговцы. Но телега была пустой. А на облучке сидели двое в плащах с северным орнаментом по краю. Он узнал узор.
Я замер, сердце колотилось как набат.
— Куда?
— Не к воротам. Они свернули на старую тропу. Ту, что ведет к Черному ручью и дальше в глухие леса, к скалистому берегу. Не к основному фьорду. К бухте Молчания.
Бухта Молчания. Крошечная, скрытая скалами бухта по пути к северу. Идеальное место, чтобы тайно погрузить… груз… на корабль, не замеченный основными стражниками у большого порта.
Доказательства? Все ещё нет. Но теперь была нить. И уверенность, вспыхнувшая в моей груди ярче утренней зари, сильнее любого свидетельства.
Я посмотрел на Ульфа, потом на окно, где уже вовсю светало. Внизу во дворе начиналось движение — люди Эйрика выводили коней, грузили последние вьюки. Сам Эйрик в дорожном плаще уже садился в седло своего рослого вороного жеребца.
Холодная ярость кристаллизовалась в решении. Четком, как удар клинка.
Я повернулся к Ульфу.
— Собери отряд. Не десять. Тридцать лучших. Тихо. В полном вооружении. Через восточные ворота по оврагу. Вы знаете тропу к Черному ручью. Обгоняйте их. Я задержу его здесь ещё на полдня. А ты найди эту телегу. Или место, куда он её увез. Найди её. Если она там… сигнал дымом. Я приду.
Ульф кивнул, и на его лице впервые за три дня появилось что-то похожее на оскал. Он уже разворачивался, но я схватил его за плечо.
— Живой, Ульф. Мне нужна она живой. Остальное… как получится.
Затем я надел свой темный плащ с серебряной застежкой в виде волка, взял рог и вышел на высокое крыльцо, выходящее во двор. Все замерли, глядя на меня. Эйрик, уже в седле, обернулся. На его лице было вежливое, но уставшее ожидание прощальных формальностей.
Я поднял рог, но не трубил в него. Вместо этого мой голос, низкий и властный, разносился по двору, заглушая утренний гомон.
— Ярл Эйрик! Перед твоим отъездом я вспомнил об одном деле. Старый спор о границе лугов у Ревущего камня. Твои люди косили там в прошлое лето. Я считал вопрос улаженным, но только что мне принесли карту с печатью твоего отца. Давай разрешим это сейчас, пока память свежа и свидетели здесь. Чтобы между нами не осталось и тени недопонимания.
Воцарилось потрясенное молчание. Спор о каких-то лугах? Сейчас? Эйрик замер, и на его безупречном лице впервые появилась трещина — быстрое ядовитое раздражение. Он не мог отказаться открыто. Отказ от обсуждения границы перед другими ярлами был грубейшим нарушением протокола и признанием собственной спешки, которая теперь выглядела более чем подозрительно.
Он медленно, очень медленно слез с коня. Его глаза встретились с моими глазами через весь двор.
— Конечно, Харальд, — сказал он, и в его голосе звенела тонкая, как лезвие бритвы, сталь. — Давай разрешим все… недопонимания.
Я кивнул, сохраняя лицо непроницаемой скалы. В моей голове отсчитывались часы. Полдня. Ульфу нужно полдня.
Гертруда
Сон был таким ярким, что даже после пробуждения я все ещё ощущала во рту горьковатый привкус меда с того пира и ледяной укол взгляда
