Рагнаром. Через несколько мгновений на поляне выросла аккуратная пирамида из горючего. Один из воинов высек огонь. Сухой мох вспыхнул, затем затрещали ветки. И вскоре в небо, разрывая серый полог низких облаков, потянулся ровный густой столб дыма. Чёрный и жирный. Сигнал. Сигнал для своих: задача выполнена, своя найдена.
Я стояла и смотрела на этот дым, а потом на Ульфа, который уже отдавал новые приказания. Этот дым был погребальным костром для планов Эйрика.
Глава 10
Дорога домой тянется весь долгий световой день. Солнце медленно катится по небу, лучи пробиваются сквозь ветви сосен, и время теперь течет по-другому: не вязкой, пугающей медлительностью плена, а мерным, усталым ритмом возвращения.
Ульф не отходит от меня. Его забота молчалива и не обременительна. Он помогает мне сесть на крепкого спокойного коня, поправляет стремя, проверяя, удобно ли мне. Когда мы трогаемся, он едет рядом, словно закрывая меня от вида связанных пленников на телеге. Его присутствие меня успокаивает. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Он ничего не спрашивает, не говорит, и это тоже меня устраивает.
Он предлагает воду из своей металлической фляги, делится вяленым мясом и лепешкой. Делает это просто, без суеты. Такая манера и забота создают приятное ощущение спокойствия и защиты. И мне это… нравилось. Не так, как бывает приятно от ухаживания. Это скорее тихая, глубокая благодарность за эту молчаливую опеку.
Перед тем как двинуться, Ульф ненадолго удаляется. Я вижу, как он отводит Рагнара и Бьёрна в сторону, за плотное кольцо своих воинов. До меня доносятся лишь обрывистые жесткие фразы его низкого голоса, потом приглушенный стон, звук удара. Я отворачиваюсь, глядя на сосны. Я знаю, что происходит. Это допрос, получение информации, которую он потом доложит Харальду. Я понимаю, что это необходимость, но все равно руки немного дрожат — то ли от страха, то ли от адреналина.
Пленников, бледных, со следами «беседы», крепко связывают и грузят на телегу. Бьёрн лежит, уткнувшись лицом в доски, Рагнар сидит сгорбившись, его взгляд пуст.
В полдень мы останавливаемся у ручья. Воины разводят почти бездымный костер, кипятят воду. Ульф приносит мне чашку горячего травяного настоя.
— Пей. Согреешься изнутри, — говорит он, и в его глазах мелькает тень чего-то похожего на сочувствие. Я беру чашку дрожащими руками, благодарю кивком. Тепло напитка разливается по телу, ослабляя последние оковы напряжения. Я наблюдаю, как воины действуют слаженно, как ставят дозорных, как за всем наблюдает Ульф — спокойный, уверенный.
Дальнейший путь сливается в однообразную утомительность. Я начинаю клевать носом в седле, покачиваясь в такт шагам коня. И каждый раз, когда я начинаю съезжать набок, рядом раздается его твердый спокойный голос: «Держись. Еще немного». Или его рука в кожаной перчатке аккуратно поправляет повод, помогая удержаться.
Дорога тянется, и солнце давно скрылось за лесом. Мы въезжаем в ворота поместья уже в глубоких сумерках, при свете факелов, которые мечут на частокол и стены домов тревожные прыгающие тени. Стража, узнав Ульфа, молча распахивает тяжелые створки. Во дворе оживление, но не праздничное, а деловое, сдержанное. Харальда не видно.
Едва Ульф помогает мне, почти падающей от усталости, спешиться, из главного дома появляется невысокая прямая фигура. Хельга. Она подходит быстро, её лицо в мерцающем свете факелов не выражает ни жалости, ни любопытства, лишь суровую практическую решимость. Она не смотрит на Ульфа. Её взгляд на мне — быстрый, оценивающий сверху вниз.
— Идём, девочка, — говорит она просто, и её рука, твёрдая и сухая, берёт меня под локоть, почти сменяя руку Ульфа. Он отступает на шаг, молча кивая в знак передачи.
Хельга ведёт меня через двор в дом, вверх по знакомым ступеням. Она не задаёт вопросов. Не говорит ни слова. Её молчание не холодное, а плотное, как стена, ограждающая от всего лишнего сейчас. От расспросов, от взглядов, от необходимости что-либо объяснять.
В моей комнате уже горит огонь в очаге. Воздух пахнет дымом и воском. Хельга одним жестом указывает мне на стоящую в углу широкую деревянную лохань. Следом за нами двое слуг молча вносят вёдра с парящей водой, выливают их в лохань и снова уходят. Вода плещется, и этот звук кажется невероятно мирным.
— Мойся, — говорит Хельга, и это звучит не как предложение, а как единственно правильный приказ. Она поворачивается и выходит, плотно закрыв за собой дверь.
Я остаюсь одна. Дрожащими руками скидываю грязную, пропахшую лесом и страхом одежду, погружаюсь в горячую воду. Тепло обжигает кожу, смывая не только грязь. Я закрываю глаза, и кажется, что смываются и последние следы той избы, леса, их рук. Я не думаю. Просто чувствую, как усталость растворяется в этой воде, превращаясь в почти невесомую пустоту.
Когда вода начинает остывать, я выхожу, обёртываюсь большим, грубым, но чистым полотнищем. В этот момент без стука снова открывается дверь. Хельга. В её руках аккуратная стопка одежды. Она молча кладёт её на лавку.
— Одевайся. Согреешься, — произносит она.
Я машинально разглядываю вещи. Мягкая льняная туника тонкой выделки, не грубая. Тёплое шерстяное платье тёмно-синего цвета с тонкой красной вышивкой по подолу и манжетам. Пара плотных шерстяных носков. И поверх всего — добротный шерстяной плащ, подбитый мехом. Не стриженым овечьим руном, как раньше, а чем-то более мягким.
Я одеваюсь. Ткань, нежная и тёплая, обнимает тело. И я вдруг отмечаю про себя: эти вещи… Они богаче. Качественнее тех простых, хоть и добротных одежд, что мне давали здесь раньше. Словно бы незаметная грань сместилась. Словно мой статус в этом доме и в глазах этой суровой женщины изменился. Из безымянной гостьи, почти служанки в… Кого? Пока не знаю.
Хельга смотрит, как я застёгиваю пряжку плаща. Кивает одобрительно, сухо.
— Конунг ждет тебя, — она подходит, поправляет складку плаща у моего плеча. Её движение неожиданно заботливое.
Мы выходим из комнаты, и Хельга ведет меня не по моей прежней привычной тропе к кухне или женской половине, а по широкому темному коридору, ведущему к сердцу дома, к большому залу.
Дверь в зал приоткрыта. Оттуда льется неяркий, но горячий свет множества светильников и факелов, укрепленных вдоль стен. Слышен не разговор, а низкий сдержанный гул. Когда мы переступаем порог, атмосфера меняется. Здесь пахнет дымом, воском, деревом, просмоленным за долгие годы.
Большой зал, где я прежде видела лишь шумные пиршества, полные смеха, песен и стука рогов, неузнаваем. Столы отодвинуты к стенам. Посередине на почетном месте стоит высокое кресло конунга. Оно пока пусто. Перед ним, в центре зала,
