кричать достаточно громко и пробить апатию большинства, которым было всё равно. Чтобы люди, разделяющие мои взгляды, знали: они не одиноки.
А теперь меня не было. Я предала их. Кожу обдало ледяным ужасом при мысли о том, что случится, когда всё это выплывет наружу. А это случится. Скоро. Может, мне стоит эмигрировать куда-нибудь, где нет интернета, и провести остаток жизни там, разводя кур.
Жестянка промолчал, и я, снова тяжело вздохнув, направилась в ванную.
— Я приму душ и выйду к купели. Не думаю, но в такой час здесь можно раздобыть еду?
— Еду скоро принесут.
Когда десять минут спустя я вернулась, отмытая до скрипа и завёрнутая в одно лишь полотенце, Жестянка уже был в воде. Его тело было погружено в бассейн, а мощные поблёскивающие руки широко раскинуты по каменному краю. Я помедлила.
Но ведь он уже видел мои шрамы, верно? Я позволила полотенцу соскользнуть к моим ногам.
Мне даже не пришлось включать никакую порнуху. Мои контуры вожделения были полностью задействованы, а сенсоры удовольствия работали на пределе возможностей. Когда она вошла, вода плеснула, и, поскольку я выкрутил чувствительность на максимум, я ощущал каждую рябь, вызванную её движениями, словно ласку на своём теле.
— Ты здесь только для того, чтобы я не утонула, — сказала Сера, избегая моего взгляда и погружаясь в воду по ключицы.
Я кивнул. Оно и к лучшему, ведь мне отчаянно была нужна новая пассия. Прямо сейчас я работал над этим, переписываясь в личке с несколькими людьми от лица своего человеческого альтер-эго.
Покончив с поздним ужином, который я для неё заказал, она потянулась за маленьким белым полотенцем, брошенным на землю, и с улыбкой водрузила его себе на голову.
— Всегда хотела так сделать.
В этот самый момент Нина, двадцатисемилетняя женщина из Оклахомы, с которой я переписывался, ответила на моё последнее сообщение с вопросом о её любимых книгах.
«Во-первых: я читаю «классику» не из какого-то показного почтения, просто меня тянет к книгам, которые ощущаются как жизненный каркас. Дело не в том, чтобы впечатлиться, а в том, чтобы пройти своего рода перекалибровку. Если ты понимаешь, о чём я.
Что касается любимых произведений, я обычно переключаюсь между несколькими «столпами» в зависимости от моего внутреннего состояния. «В поисках утраченного времени»16 всегда где-то на фоне — не столько как линейное повествование, сколько как способ осмысления памяти как формы чувственной философии. «Волшебная гора»17 — ещё один столп: она не «медленная», она осознанная. Это контролируемая среда, где идеи со временем раскрывают свою истинную температуру.
«Ещё я питаю глубокую привязанность к «Миддлмарч»18, потому что это история не о романтике, а о тихих последствиях сделанного в жизни выбора».
Сообщение растянулось ещё на три абзаца, но я не стал их читать. Я не знал ни одной из этих книг, и сама мысль о том, чтобы прочесть их, пусть даже на сверхскорости, заставила мои датчики боли пульсировать глубоким, тягучим нытьём19. То, как она их описывала, делало их совершенно непривлекательными. Если именно так выглядит настоящая глубокая связь, то мне она не нужна.
Я бы с радостью провёл все свои дни, следуя по пятам за Серой и спасая её из очередной сумасбродной передряги.
— О чём ты думаешь? — спросила она, негромко плескаясь.
— Ты читала «В поисках утраченного времени»?
Она поморщилась.
— Боже, нет. Это четыре тысячи страниц, наполненных нытьём скучающего аристократа. По-моему, книга знаменита тем, что он описывает, о чём ему напоминает вкус французского печенья. А что? Ищешь, чем бы меня попытать? Потому что если так, то выбор отличный. Почитай мне это вслух, и я гарантирую: мой мозг сбежит через уши и утонет в этом онсэне.
Я по-быстрому сгенерировал мультяшный мозг на крошечных ножках. Он с драматичным всплеском прыгал в бассейн, очень похожий на наш. Я вывел картинку на экран на своём торсе, и Сера прыснула.
— Да, именно так!
— То есть ты бы не сказала, что это способ осмысления памяти как формы чувственной философии? — осторожно спросил я, цитируя сообщение Нины.
Сера фыркнула:
— Сказала бы, если бы писала паршивое эссе, где нужно изложить очевидные вещи максимально заумным языком. Почему мы вообще об этом говорим?
Я замялся, но решил ей не лгать.
— Если собираешься смеяться надо мной, делай это потише, — произнёс я, теребя пальцы — алгоритм адаптации Чарли подсказывал, что это хороший способ показать свой дискомфорт.
— Я вообще не буду смеяться, — она подняла руку из воды. — Клянусь мизинчиком.
Я быстро провёл поиск в сети, а затем потянулся к её руке, осторожно сцепив свой мизинец с её мизинцем. Она ухмыльнулась и пожала наши руки, и в моём ядре вспыхнула волна сладкого тепла. Мой ошейник пискнул, но я придушил его кодом. Мы расцепили руки, но я по-прежнему чувствовал её повсюду — вода доносила до меня каждое её мимолётное движение.
— Я сижу в приложениях для знакомств, потому что так посоветовал Чарли. Сначала я завёл профиль от своего имени, но женщины, которые мне писали, были заинтересованы только в сексе. А мне нужно что-то более глубокое. Вроде влюблённости. Поэтому я создал себе другой профиль. Вот, взгляни.
Я вывел его на экран на своём торсе. К её чести, Сера не засмеялась. Она пододвинулась ближе, изучая поддельную фотографию в профиле, и вода, всколыхнувшаяся от её тела, защекотала мои бёдра, пока моё ядро не запульсировало от предвкушения.
— Щеголеватый профессор, хм? — произнесла она, сохраняя серьёзное выражение лица и тон. — Тот, кому нужна не просто девушка, а жена. Да, ты довольно ясно дал понять, чего ищешь. Но… Моцарт? Разве ты об этом не привирал ещё в самолёте?
— Верно, — я на мгновение замолчал, удивлённый собственным желанием открыться ей. — На самом деле это Равель. Мой любимый композитор. Не уверен, что ты поймёшь, но поиск музыки, которая мне по душе, был одной из первых вещей, что я сделал осознанно как личность. Это важно для меня. И я не хочу делиться этим с кем попало.
Сера кивнула, и в моём ядре стало светлее. Облегчение. Я понял, что ожидал от неё насмешек, потому что всё это казалось таким глупым и в то же время значимым, именно поэтому я никогда и никому не называл своего настоящего любимого композитора.
Но я рассказал ей, и она просто приняла это.
— Кажется, я понимаю, — произнесла она. — Музыкальные вкусы очень важны, они в каком-то смысле определяют нас. Я знаю,
