закрываешь, наверное — ничего не слышу…
Кажется, не приснился… Она так этим мучалась почти целый месяц разлуки.
И держит телефон сам. Значит, паралич уступил… Чак обещал. Она судорожно набрала ртом горячего воздуха и всхлипнула. Как же она боялась все это время. Так многого. Перебежала светофор на желтый.
— Конечно, закрываешь! — возбужденное восклицание Чака прогремело на всю улицу, Ро едва не упустила телефон на бордюр.
— Костик! Не пугай так!
— Костик?.. — тон Фарра прокис с самого начала, но внутри все перевернулось от счастья.
Его голос. Который не приснился ей в счастливом сне. Ларипетровый браслет не врал, Чак и медзаключения на французском — тоже.
Весь мир был кристально честен, а она не верила, как когда-то — в любовь из-за чувства вины. Слезы текли ручьем, дышалось тяжело. В сандалию набились камушки, когда она оступилась и зачерпнула песка, но это Ро не волновало ни чуточки.
— Как ты… себя чувствуешь?
— Ты слышишь, «Костик»? Тебя спросили, как ты себя чувствуешь.
Камера резко дернулась, и в ней появился весело подмигивающий глаз рыжего проходимца.
— Я — отлично, спасибо, Ро! Не дуйся, темнейшество, пришлось слегка сменить имя.
— Тебе не впервой, — буркнул Фарр на заднем плане.
А Чак отсалютовал ей со всей своей бахвальской неотразимостью.
— А тебе будет впервой — в Восточной Европе нет имени «Фаррел». А паспорт у тебя теперь оттуда. Так что готовься морально. Ну, пришел в себя? Заря твоего звонка ждет целую вечность, держи уже!
Авроре было совершенно все равно, что у нее тут громкая связь, а под неровными тенями дубов и каштанов, проржавевших от сухости, гуляют дамы с колясками и бабушки с детьми, и дедушки с собачками, и как один косятся на светловолосую девчонку в блузке и шортах, что мечется по тропкам, одновременно плачет и смеется перед камерой. Смеется так счастливо, как и не могла представить, что умеет.
— Вот же осел, так осел… Конечно, я ТЕБЯ спрашиваю, Фарр, горе ты луковое!
И наконец в камере появился ОН. Посеревший, побледневший, осунувшийся… По-прежнему седой, давно немытые пряди понуро свисают над скулами. А синий взгляд стал будто еще пронзительней.
Пижама… висит на тощих ключицах.
— Ро… — замер и темнейшество, едва заглянув в ее глаза.
Тут же упустил телефон на одеяло, в экране сделалось темно. Потом опять шуршание, перемежаемое с неясным препирательством голосов темнейшества и светлейшества. Игра света и кадров.
Аврора на негнущихся ногах добралась до заветной скамейки в кустах. Почему, почему этот проклятущий вид на жительство позволяет лишь девяносто дней из ста восьмидесяти в Шенгене за пределами страны?.. И закончились они за день до возвращения, а таможенные службы бездушно разделили их, потерявших сознание?.. Не из-за китов-убийц, не по делам государственной важности, не потому, что лед проломился или хотя бы поругались, а… из-за идиотского вида на жительство!
Скамейка, на которую она упала, больно прилипла к ногам и даже шортам, но это Ро не волновало ни чуточки.
Из-за лихорадки ей простили тот несчастный день. Но теперь… следили за перемещениями и проверяли то и дело.
Она и узнала-то об этом, только когда ее навестила полиция в больнице уже дома. И… и вот если бы Кастеллет не разыскал ее номер, то не сомневалась бы, что последние полтора месяца были странным сном.
— …я разберусь, иди уже, — тихо отрезал Фарр и снова появился в кадре. Не сдержал улыбки, вновь встречаясь с ней глазами. — Заря… Я боялся… — он почти прошептал, — что ты мне только снилась.
Аврора роняла слезы беспрерывно, касаясь пальцем то его щеки, то лба, не веря… Но, конечно, всякий раз упиралась лишь в безразличный экран, и всплывающее окно функций то появлялось, то исчезало. Кажется, Фаррел делал то же самое. Уголки его глаз тоже подернулись дымкой.
— Только… не трогай красный кружочек, — попросила, всхлипывая. — Но если вдруг — я перезвоню, и тогда жми зеленый, там будет написано «принять»…
— Исчезла, не попрощавшись… — тихо упрекнул Фарр.
— Зеленый, не забудь…
— …ты всегда исчезаешь, не прощаясь.
— Таков мой уровень английского…
— Что?..
— Ну, уходить, не прощаясь, — Ро рассмеялась его замешательству сквозь слезы. — Это не я… мои документы кончились, и меня вывезли, я в себя уже дома пришла. Даже билет на самолет купили и проводника выделили — представляешь?.. Но я пока безвыездная… — говорила, а сердце разрывалось. Да в ОК она бы птицей полетела! А здесь… какой-то паспорт держит. Иначе депортируют, и тогда вообще… — Но ты поправишься и ко мне приедешь. Обязательно. Тебе можно. Ты — беженец, им можно почти все.
— Ты нашла антибиотик?
Улыбка разъехалась до ушей.
Как же еще долго ждать встречи…
— Тебя не забрали в лечебницу, как нас, вот я и переживаю. Выглядишь так, будто у тебя жар.
— Здесь просто жарко… Конечно, дали, и я была… в лечебнице. Просто у себя. Меня отвезли.
— В другую?
Как он привыкнет здесь?.. Привыкнет, Фарр — умный и упертый. Ро отерла щеки.
— В стране, где я живу. Говорю же — я не беженец. У меня приличный рабочий контракт, хотя трехнедельный больничный после шестинедельного отпуска… ставил его под вопрос. Но пока не поперли — вчера на работу вышла, пока все окей…
Фарр мягко прервал ее сумбурный монолог:
— Ты снова употребляешь слишком много неизвестных слов, заря. Понял я одно — едва встала на ноги, и уже работаешь?
Аврора засмеялась, хлюпая носом. Ни чуточки не изменился. И как она, вообще, могла жить без Фарра три десятка лет?!.
И какая из этих жизней — приснилась?..
— Так ведь я только и делала, что отдыхала!
— В империи?!
— Ну да… Это был отпуск. А еще больничный потом. Кхе! Но вообще я очень редко кашляю, правда.
— Заря! Потому ты и сгораешь! Отдыхала она в империи! Вот доберусь до тебя…
— Ой, кто бы говорил, — показала Ро язык в камеру. — Это ты на переломах во дворец скачешь и с мышечной дистрофией лезешь на лед на краю земли. Ты так и не ответил, а я задала вопрос — как ты?
Фаррел насупился и заявил совсем не по теме:
— В твоем мире, между прочим, говорят на друидском.
— Ха, не везде. Ты просто в Провансе.
— Это страна друидов?
— Нет… Французов.
