Паланг был жесток. Он пересиливал волю, ломал, резал тело — и, если б не дед Ставрион, давно бы своего добился. Стал бы он не Таем и не Найдёном, а Танабом Юм-Ямры, и ушёл бы в Южное Царство, и по пути убивал бы столько, сколько запросил бы Чёрный меч. А он, Найдён был в том уверен, запросил бы много. Только ему казалось — и одной жизни нельзя просто так отнять. Нельзя.
Он так крепко задумался, что вознице пришлось повторить вопрос:
— Я говорю — с невестой сбежал, что ль?
— С невес-той, — ответил Найдён растерянно.
— Так ты это… насовсем сбежал или поваляешь и к родителям вернёшь?
В голосе возницы послышалось неодобрение. Но неприязни к тому, каков он, Найдён, есть — белый, не как все — парень не услыхал. Хотя как знать? Вдруг мужик эту неприязнь попросту скрывал?
— Насовсем, — сказал Найдён. — Я люблю её, а она меня!
— Так ты тогда не просто вокруг дерева её обведи, а в храм сходи, всем богам поклонись да особенно Милоладе, — сказал мужик. — Не дело это — испортить девку и удрать с нею. Как дети! И не думаете о том, чему дальше быть да как вдвоём жить!
— Я её не брошу, — сказал Найдён.
Вслух было трудно подбирать слова. Тут Ставрион сжалился, помог:
— Скажи, что до Серёды доберётесь и поженитесь.
Возница выслушал ответ и кивнул.
— Другой разговор, — сказал он. — Не обманывай чистую душу, не бери на себя такое зло. Вишь, белый ты какой, враз обуглишься, Черногара тебя заберёт в свои тёмные норы — не выберешься уже. А тем, кто хорошо жил, по совести, Беловласт ладью белую готовит, по небу плыть да на землю глядеть — на внуков-правнуков радоваться.
— Сильно верующий попался, — сказал Паланг в голове Найдёна. — Его тоже можно убить, а телегу забрать. Тогда и билета покупать не надо. Он и деньги везёт небось. Телега-то пуста. Наверное, в Дубравниках, в форте, груз оставил, обратно в Серёду с деньгами возвращается… Если в Железное Царство бежать — любые монеты тебе сгодятся!
Найдён рассердился на Паланга и стиснул кулаки.
— А кровяка-то у тебя из-под повязок сочится, — посочувствовал возница. — Что, не отдавали братья тебе невесту-то? Я б тоже такому не отдал. Больно уж ты худой да бледный, вылитый кощун. Чем болеешь?
— Ничем не болею, — по подсказке Ставриона ответил Найдён. — Уродился такой!
ГЛАВА 5. Хуторок
Как оказалось, до Серёды путь неблизок. Ехали весь день, а к вечеру свернули к хутору на берегу красивого пруда. В пруду плавали утки да гуси, и Леся увидала, что у Найдёна на такую добычу загорелись глаза. Как у зверя хищного!
Она тронула парня за руку.
— На чужую птицу охотиться нельзя.
— Знаю, — с трудом отводя от гусей и уток взгляд, ответил Найдён.
Хозяева хутора, видно, знали возницу. Может, часто он останавливался тут, а может, и без того знаком им был.
— Вот, смотрите, что у меня тут за парочка, барашек да ярочка… Вот аккурат как в песне поётся: гусёк да гусынечка, стели им простынечку, — сказал возница хозяевам. — Нескладёхи, неумёхи, да пожалел, не стал ругать да позорить. Из дому ушли, а чем жить собираются — не ведают.
Леська на нескладёх да неумёх обиделась.
— Целительница я да травница, — сказала она, — да и по дому работу знаю.
— А парень-то твой что умеет, такой-то тощой? — спросила хозяйка.
Найдён молчал, а что сказать за него, Леся не ведала. Поэтому сказала за себя:
— Нам только переночевать бы. За постой могу заплатить… благодатью. Могу на курятник косицу заплести, чтобы хорьки да лисы стороной обходили, а куры неслись хорошо. Могу огород обойти от вредителя да на большой урожай. А могу и вожжёвочку сплести.
— Ну, — подивился хозяин. — Хорошая плата. А коли всё сделаешь, как говоришь — так это мы тебе должны будем.
И подмигнул.
— Хочешь, справим твоему болезному одёжу, чтобы пугалом не ходил? А то гляжу, украла ты его от маманьки в чём придётся, босого да почти голого. Не совестно?
Леська не смогла сдержать смешок. Но рассказывать о своих бедах да несчастьях не решилась, да и Бертран предупредил: не стоит. Напугаются хуторяне, выгонят прочь. А тут леса даже нет, чисто поле кругом!
Люди-то, как Леся видела, попались неплохие. Но понимала она, что ежели вот так на хуторе живёшь, вдали от сёл да городов, волей-неволей будешь лихих странничков опасаться! Поэтому и правда, не стоило про злосчастье, что шло по пятам, раньше времени распространяться. «Они не ворожбины, их этот Арагнус не тронет, ежели ничего знать не знают да ведать не ведают! — шепнул Бертран. — Могла бы и про себя поменьше болтать, но раз уж взялась, то пускай. Вам и правда не помешают ни деньги, ни одежда для парня!»
Отужинали они, Леська первым делом пошла в курятник, потому как заплести косицу дело недолгое и несложное. Взяла соломы, нашла паутины во дворе, у сарая, слова нужные вспомнила, да и заворожила курятник от зверей диких, как и обещала. Остальное до утра решила оставить.
Хозяева постелили ей в пристрое, а Найдёну предложили сеновал. Всего-то там в пристрое и было, что кровать-короб да две перины, и лоскутное одеяло, чтоб накрыться от прохлады. Парень вошёл в пристрой вместе с травницей, огляделся, зачем-то понюхал постель. Леся страшно смутилась, но тут Найдён заглянул, потоптался, ещё раз осмотрел тесный пристрой и сказал:
— Сеновал ещё хуже… Чихать хочется. Во дворе спать можно!
Бертран тут же встрял:
— Ему в помещении непривычно небось.
— Но спал же он в берлоге-то своей! — мысленно сказала Леся и тут же окликнула Найдёна:
— Не уходи. Давай лучше я на сеновал спать пойду!
Но парень покачал головой.
— Не надо.
— Живность там, во дворе, домашнюю не трожь, если бегать будет, — предупредила Лесняна.
Найдён хмыкнул невнятно и вышел. Девушка повозилась, устраиваясь в коробе. Чудная кровать: вроде сундука, только большого, и над головой полог от мошкары. От перин и лоскутного одеяла, пахло солнцем и травами. Родной и приятный аромат! Полынь, тысячелистник, пижма — травы горькие и пряные, пропитанные жарой от стебля до корней. С ними хозяйки перекладывают постель, чтобы насекомые не заводились.
— Спи уже, — проворчал Бертран. — Отдыхать надо! Уехали далеко, надеюсь, и леший не обманул, запутал тропы негодяю. А завтра уже на поезде поедете, тут-то ему вас и вовсе не догнать. Спи, Метсаннеке.
Но сон к Леське не шёл: выспалась днём в телеге. И она, поворочавшись в слишком жаркой
