мне на ухо.
— Спи, Оля. Спи.
Я и сплю. Проваливаюсь в очередной кошмар. Развалины незнакомого города, объятые огнем. Тела, лежащие без движения. Облака пыли и дыма — ничего не видно. Жар лижет кожу, не дает дышать. И в центре этого безумия я в белом кителе с чужого плеча. До срыва голосовых связок кричу: «Аарон!»
Мне так страшно. Но почему-то не за себя.
Просыпаюсь рывком и тут же сажусь на постели.
Голова тяжелая, во рту горький привкус. Пульс зашкаливает, а тело покрылось испариной. Не понимаю, кто и где нахожусь. В шатре светло — должно быть, уже день, и этот свет больно режет глаза.
Аарона нет. Вторая половина постели давно остыла, на столе стоит завтрак, а китель, что я кинула, кажется, в дальний угол, исчез.
Быстро встаю, умываюсь, пытаясь избавиться от остатков кошмара. Налип на меня, словно паутина. Раньше я не задумывалась, почему некоторые сны такие яркие, словно… я сама там нахожусь. Но сейчас мне это кажется важным.
Надо узнать. Расскажу Аарону — почему-то внутри уверенность, что он не отмахнется от моих слов, как частенько делал Савир. Если подумать, то и падение Тарвелиса я видела значительно раньше. Даже до того, как открыла дар Света.
Было ли это предвидение или просто игры подсознания? Страхи, воплощенные во снах. Я не знаю. Но если есть шанс, что я действительно улавливаю грядущие события, то еще один город в опасности.
Я быстро одеваюсь и заплетаю волосы в косу. Поглощаю завтрак, не чувствуя вкуса. В планах отправиться в целительский шатер — силы я восстановила, теперь можно и продолжить.
Однако и шагу не успеваю сделать — в шатер входит Аарон. Ничто не говорит о том, что несколько часов назад он был тяжело ранен. Его движения уверенные, легкие. На дне глаз непонятное мне выражение.
— Вы вернулись, — зачем-то говорю я. — Как ваша рана?
— Я уже говорил тебе обращаться ко мне на «ты», — он подходит почти вплотную. Смотрит на меня сверху вниз с загадочной улыбкой. — Рана зажила. Спасибо, Хельга. А у меня кое-что для тебя есть.
Смотрю на его пустые руки и вопросительно приподнимаю бровь. Уж явно не цветы. Да, что-то я размечталась. Цветы, красивые ухаживания — все это явно не про этот мир. Аарон ловит мой взгляд. Лезет во внутренний карман кителя и достает бумаги. Разворачивает перед моим лицом.
Документы. На имя Хельги Эльварис.
Мое имя. Его фамилия. Никаких владельцев, бывших мужей, семьи. Чистый лист. Несколько раз читаю и даже шевелю губами, пытаясь повторить.
— Хельга Эльварис, — Аарон смакует каждый звук. — Держи. Они твои.
Мое смятение только усиливается. За все почти шесть лет в этом мире я ни разу не владела своими бумагами. Отец Хельги передал их Савиру, после чего тот спрятал их в сейф. Ну а дальше и говорить нечего.
Мне кажется, что у меня в груди шар растет. Распирает. Беру сложенный пополам лист дрожащей рукой и только сейчас понимаю, что это все означает. Я больше не принадлежу армии. Больше не вещь. Мне необязательно идти в целительский шатер, выполнять приказы, да и вообще тут находиться.
Только если я сама хочу. И… он.
— Я свободна?
— Мы принадлежим друг другу, Хельга, — отвечает он с легкой хрипотцой в голосе. — Ты станешь свободна от меня, только если я умру.
Поднимаю на него лицо, и в голове вновь пролетает недавний кошмар. Горящий город, тела, и я — отчаянно кричу его имя. Мое сердце вдруг ноет, словно там ржавый гвоздь засел.
Хочу что-то сказать, но не успеваю. Аарон делает шаг вперед и наклоняется к моим губам.
Глава 41
Я даже понять ничего не успеваю. Чувствую мимолетное прикосновение. Аарон слегка отстраняется и смотрит в мои глаза, словно ищет какие-то ответы.
Целует вновь.
Его губы теплые и неожиданно мягкие. Скользят по моим — трепетно, едва касаясь. Наше дыхание смешивается, и все мысли вдруг испаряются из моей головы. Не помню ничего, что я говорила, о чем думала и почему это было важно.
— Аарон, — выдыхаю я. Сама не знаю зачем. Чего я хочу? Остановить? Оттолкнуть? Или…
Новое прикосновение — уже более уверенное. Сминает мои губы, проникает языком, выбивая из моего тела мелкую дрожь. Шар, что рос в моей груди совсем недавно, вдруг лопается, обдавая меня волной тепла.
Чувствую его ладонь на своем затылке. Притягивает, слегка запрокидывает, подстраивая меня под себя. Скользит второй рукой по бедру, жадно сжимая пальцами тонкую ткань. Сдерживает себя. В каждом прикосновении это чувствую.
— Оля, какая ты сладкая, — хрипло говорит он, отрываясь от моих губ. Целует скулы, мои закрытые глаза, носом ведет по щеке, втягивая мой запах. У меня внутри что-то сладко сжимается — то ли от его прикосновений, то ли от этих слов.
Мне вдруг так все нравится. Нравится ощущать его твердое тело, прижатое к моему. Чувствовать его запах, вкус, силу. Голова кружится, колени дрожат, тело в огне. И он снова целует — глубоко, жарко, сбрасывая остатки моего здравого смысла в пропасть.
Цепляюсь за его плечи, неуверенно касаюсь пальцами волос. Не сразу понимаю, что этот тихий стон в груди — мой собственный. Он же меня и отрезвляет.
Пытаюсь остановить это сумасшествие, упираюсь ладонями в его плечи. Без толку. Впиваюсь ногтями, и только тогда он замирает. Отстраняется. Смотрит на меня несколько секунд не мигая. На дне его глаз плещется безумие. Хищное, затягивающее.
— Котенок выпустил коготки, — хрипло говорит он. — Я тебя понял. Постой вот так.
Он прижимает меня к себе. Гладит все тело. Ягодицы, бедра, спину. Коса растрепалась, и теперь Аарон медленно ее распускает. Шумно выдыхает, зарываясь пальцами в волосы. Массирует кожу головы.
Стою, прислонившись лбом к его плечу, и сама пытаюсь отдышаться. Понять, что только что произошло. Я сама отвечала, сама хотела. Мое тело — измученное и опустошенное, словно заново ожило. Я вдруг снова чувствую себя… женщиной. Не куском мяса, рабыней или скотом.
Почему?
Что в Аароне такого? Или глупая истинность уже пустила корни в мой мозг? Задурила, задурманила, воли лишила? Или… может, дело в том, что он не только берет, но и дает?
— Где вы были этим утром? — глухо спрашиваю я, пытаясь как-то отвлечься от мыслей.
— Где ты был, — поправляет он. — Повтори.
Тон непреклонный, но вместо привычного возмущения мне почему-то смешно. Не отошла еще, наверно.
— Где ты был? — послушно выдаю я, кусая губы. На них по-прежнему его вкус, и мне
