камине. Внутри пахло пылью и прошлым. Высокие своды, тяжелые шторы, покрытые тонкой паутиной, мраморные лестницы, ковры, давно напитанные мелким песком.
Константин вошел, держа Лею на руках, и каждый его шаг эхом отзывался по залам. Воспоминания нахлынули волной. Воспоминания тех лет, когда он еще наслаждался привилегиями Высшего вампира. Словно призраки, голоса и лица прошлой жизни мелькали перед взором.
Он поднялся по широкой лестнице и вошел в свои покои — просторную комнату с высокими окнами, откуда открывался вид на ночной город и море, поблескивающее внизу. Луна серебрила воду, а ее свет мягко ложился на бледное лицо Леи.
— Теперь ты будешь жить в моем мире, — прошептал он, опуская девушку на широкую кровать с резным изголовьем. Пыль вспорхнула в воздух, но он не обратил на это внимания. Его ладони скользнули по ее холодным щекам.
Сердце девушки билось едва-едва. Ее дыхание походило на слабый шепот ветра.
Константин опустился рядом, уткнувшись лбом в ее волосы. Его плечи дрогнули под тяжестью отчаяния. В глазах собрались капли боли. Но вместе с болью зарождалась решимость.
Он знал: у Леи нет жизни среди людей. Человеческая природа слишком хрупка, ее тело слишком слабое, чтобы выдержать то, что суждено. Каждый день в больнице был борьбой за несколько часов жизни. Каждое ее утро было подвигом. Она жила только на упрямстве и наивной вере в чудо.
Он обязан был даровать ей вечность. Даровать, как величайший дар и как жестокое проклятие одновременно. Обратить Лею, связать с собой, лишить возможности стареть, умирать, забывать.
И все же Константин знал: он не вынесет даже крохотного момента ее смерти. Не сможет. Пусть мгновение, но если она уйдет, если ее сердце остановится — он погибнет вместе с ней. И тогда вечность, что растянулась впереди, превратится в бесконечную тьму.
Глава 22
Константин
Константин считал, что умеет ждать. Века учили терпению. Но ждать, пока угасает его пара, — это не ожидание. Это пытка. Изощренная. Болезненная. И невыносимая.
— Прости, — шепнул он в мягкие волосы, прижавшись лбом к ее виску и чувствуя холод прозрачной кожи. — Я хотел подарить тебе выбор. Мир. Время. А подарю… себя. И вечную тьму.
Луна сдвинулась в окне, серебро легло на светлые ресницы.
Лея. Его свет в хрупкой оболочке.
Константин оставался неподвижным, прислушиваясь к дыханию и проклиная себя за то, что не может прервать ее страдания. Его древнее нутро не позволяло лишить девушку жизни и после возродить ее вампиром. Он чувствовал себя как никогда ничтожным и безвольным. Если бы это было возможно, то Константин хотел бы стать камнем.
Не чувствовать.
Не слышать.
Лишь оставаться стражем рядом со своим сердцем.
Он должен был взять себя в руки.
Вскоре привычный холод поднимался по телу. Константин позволил ему наполнить кости, мышцы, сознание.
Только бы не дрогнуть.
Он положил одну ладонь ей на сердце, другую — на щеку. Слушал. Считал. Убеждал себя, что слышит, хотя уже больше угадывал, чем улавливал биение. И наконец перестал спорить с судьбой.
Он выбрал.
«Лилит, — произнес он мысленно. — Стань свидетелем, а не судьей».
Наклонился ниже. Кожа на шее девушки у легкой впадины ключицы была холодной, как первый снег. Он задержал дыхание. Веки опустились сами собой — опасно было смотреть на Лею в эту секунду, иначе жажда или жалость взяла бы верх.
Острые клыки коснулись кожи. Даже в полубессознательном состоянии тело девушки едва заметно вздрогнуло. Константин вошел осторожно, не желая принести лишней боли.
Горечь железа вспыхнула на языке.
Он пил не для того, чтобы насытиться. А чтобы взять на себя ее боль. Каждый глоток был шагом по тонкому льду. Его собственный пульс ускорился, древние инстинкты брали свое. Вампир задержал дыхание, шумно выдохнул, не размыкая клыков, и заставил собственное сердце замедлиться.
Довольно.
Константин оторвался с последним вздохом Леи и мгновенно разорвал кожу на своем запястье. Алый, густой, более темный, чем любая человеческая кровь, поток лег на ее губы. Капля, другая. И он мягко приподнял голову девушки, чтобы кровь стекала по языку прямо в горло.
— Надеюсь, ты меня простишь.
Впервые за ночь он позволил себе слабость: прижал ее лоб к своим губам, оставив клеймящий поцелуй.
Константин лег рядом.
Свет луны дрожал. Комната — его старый, забытый мир — дышала пылью и прошлым, но воздух уже менялся. В нем проступал аромат жасмина и сливочный аромат кожи.
Он лег на бок, поправил светло-розовые волосы, стер алую линию у уголка губ пальцем и вытер его о собственную ладонь.
Закрыл глаза и принялся ждать.
Константин быстро потерял терпение. Он резко сел, подхватил Лею и прижал к груди, придерживая голову.
Его пальцы скользнули по ее тонким плечам, поднялись по шее, остановились на линии подбородка. Он рассматривал каждую деталь: бледность щек, неподвижные ресницы, губы, на которых все еще блестели капли его крови.
— Я тебя жду… — прошептал он, раздраженно дергая головой, когда вдалеке раздались залпы салюта. Те, кто их запускал, словно издевались над вампиром. Врывались в сокровенный момент. Насмехались. Мешали прислушиваться к тишине в надежде услышать первый вдох и уловить первое движение.
Вампир прижал девушку крепче и застыл в ожидании.
— Я тебя жду, — повторил он, чувствуя напряжение каждой клеточкой тела, не позволяя себе думать о том, что, возможно, Лилит по каким-то причинам не откликнется на его зов.
Время растянулось, как вечность. Секунды шли мучительно долго. Снаружи гремели салюты, смеялись люди. В какой-то момент город уснул. За окном вместо непроглядного черного неба и мелких звезд на нем проявились тени. Горизонт серел. Первые лучи розоватого света слепили и разрезали пространство в комнате.
Константин не отводил взгляда от ее лица и слушал. В его ладонях она была почти невесомой. Тепло ее кожи уходило, и он прижимал девушку, стараясь согреть вопреки всякой логике. Вновь провел ладонью по светлым волосам, пропустил шелк сквозь пальцы, снял каплю запекшейся крови с пряди.
Вампир впервые за ночь позволил себе сдвинуться с места. Пересесть чуть правее, чтобы рассветное солнце не било в глаза.
И вдруг — дрожь. Едва ощутимое движение пальцев на его груди.
Он затаил дыхание, сконцентрировав все внимание на лице своей пары.
Губы Леи дрогнули, будто она пыталась что-то сказать или же это было непроизвольное
