чего? — Мара присела рядом. — Ты белая, как простыня.
— Голова кружится, — ответила я. Я слышала свой голос — чужой, тонкий, слабый. Не мой. Голос Эйны. Голос служанки.
— Я же говорила — лежи, — покачала она головой. — Ты упала с лестницы. У тебя сотрясение. Госпожа целительница сказала, что ты должна отдыхать как минимум три дня. Три дня, Эйна! А ты уже встаёшь и шатаешься по замку.
— Госпожа целительница? — переспросила я. — Кто она?
— Ну, она лечит всех слуг в замке, — пожала плечами Мара. — Живёт в северном крыле, у неё своя лечебница. Она добрая, но строгая. Если она сказала отдыхать — значит, отдыхай. Иначе она рассердится, и тогда нам всем будет плохо.
— Почему?
— Потому что она единственная, кто лечит нас бесплатно, — сказала Мара. — Если она разозлится на тебя, потом придётся платить городскому лекарю, а у нас нет таких денег. Так что лежи и не вставай.
Я смотрела на неё и понимала, что она говорит правду. Эйна была бедной служанкой, у которой не было ни гроша за душой. У неё была только эта комнатушка, этот тюфяк и работа на кухне.
Но я была не Эйной.
Я была Сафирой.
А Сафира никогда не слушалась целительниц.
— Сколько мне лет? — спросила я.
Мара удивлённо моргнула:
— Двадцать два. Ты что, правда ничего не помнишь?
— Почти ничего, — соврала я. — Только то, что упала. И что мне больно. Расскажи мне о замке. О хозяевах. О том, кто здесь живёт.
Она вздохнула, устроилась поудобнее и начала говорить. Я слушала её и пыталась представить, какой была жизнь Эйны до того, как я заняла её тело. Три года на кухне, тяжёлая работа, ранние подъёмы, поздние отбои. Она была незаметной, как все служанки. Её не замечали. Она не жаловалась. Она просто жила.
Я смотрела на свои руки — тонкие, бледные, с мозолями на пальцах. Это были руки человека, который привык работать. Я попыталась вспомнить свои старые руки — нежные, ухоженные, с длинными пальцами, которые никогда не знали тяжести. Это была другая жизнь. Другая женщина.
— А кто хозяин замка? — спросила я — Король Эван, — сказала Мара, как само собой разумеющееся. — Глава клана Пепла. Он правит южными землями. И восточными тоже. Он стал королём очень давно — ещё до того, как моя бабушка родилась. Говорят, он дракон. Настоящий.
Я сжала пальцы в кулак.
— А что с кланом Севера? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Мара понизила голос, хотя вокруг никого не было:
— Они воевали триста лет. Клан Пепла и клан Севера. Говорят, король Эван хотел сжечь их дотла после того, как… — она запнулась, — ну, ты знаешь, после того, что случилось с той женщиной. Его истинной парой. Её сожгли на костре. По приказу короля Севера. И Эван поклялся отомстить. Он почти уничтожил их. А они — почти уничтожили его. Кровопролитие длилось столетиями. Никто уже не помнил, с чего всё началось. Но все помнили, что надо убивать.
Я слушала, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёмное. Я знала. Я помнила, как он смотрел на меня, когда я горела. Он плакал. Он хотел броситься в костёр. Но он не сделал этого. Он решил жить. Он решил мстить.
— А теперь? — спросила я.
— Теперь они устали, — сказала Мара. — Оба клана. Слишком много смертей, слишком много вдов, слишком много сирот. Они почти истребили друг друга. И тогда они решили заключить мир. Политический брак. Король Севера выдаёт свою дочь за главу клана Пепла. И они заключают союз.
Мара говорила это так обыденно, будто рассказывала о погоде. А я стояла и смотрела на неё, и внутри меня всё дрожало. Он женится завтра. На моей сводной сестре. На дочери человека, который приказал сжечь меня заживо. На той, кого они любили по-настоящему.
— Невесту зовут Айлин, — добавила Мара. — Говорят, она очень красивая. И очень молодая. Ей всего восемнадцать. Представляешь? Мне двадцать два, я уже старуха по сравнению с ней.
Она засмеялась, но я не слушала. Я смотрела в одну точку, чувствуя, как в груди разрастается пустота. Триста лет войны. Триста лет крови. Триста лет, как он мстил за меня. И теперь — он женится на моей сестре. Чтобы остановить кровопролитие. Чтобы спасти свой клан. Чтобы выжить.
Айлин. Моя сестра. Та, которую они вырастили, пока меня сжигали. Та, которую они любили по-настоящему.
Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.
— Завтра, — сказала я, и улыбнулась уголками губ. — Значит, завтра я увижу свою сестру.
Мара удивлённо моргнула.
— Твою сестру?
Я промолчала. Я просто смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри меня закипает то, что я носила в себе триста лет. Ненависть. Боль. Жажда мести. Он мстил за меня триста лет. Он почти уничтожил их. А теперь женится на дочери моего врага. Чтобы спасти свой клан. Чтобы выжить.
— Завтра, — повторила я.
У меня было время до завтра. пол.
— Я хочу на кухню, — сказала я.
— Ты уверена? Госпожа целительница сказала, что тебе нужен покой. Три дня. Она сказала, что голова должна отдохнуть.
— Мне нужно привыкнуть, — сказала я. — Я ничего не помню. Мне нужно, чтобы тело вспомнило, кто я. Если я буду лежать, я никогда не вспомню.
Мара с сомнением посмотрела на меня, но кивнула.
— Хорошо. Но если тебе станет плохо — сразу скажи. Я отведу тебя к госпоже целительнице, даже если она будет ругаться.
На кухне было шумно и жарко. Пахло жареным мясом, хлебом и потом. Кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то бил ножом по разделочной доске так, что щепки летели во все стороны. Повариха — огромная женщина с красным лицом и громким голосом — командовала служанками, как генерал на поле боя.
Я села в углу на низкую скамейку и взяла нож. Мара принесла ведро с картошкой и поставила передо мной.
— Чисти, — сказала она. — Как обычно. Помнишь, как?
Я не помнила. Но руки помнили. Они сами взяли картошку, сами нашли правильный угол, сами начали срезать кожуру тонкой, ровной полоской. Тело знало то, чего не знала моя голова.
Я смотрела на свои руки и удивлялась. Они двигались быстро, уверенно, почти без моей воли. Три года. Три года Эйна чистила картошку на этой кухне, и её руки запомнили каждое движение.
Я чистила и смотрела в окно. За окном был внутренний двор. Там суетились слуги, бегали лошади, кто-то таскал дрова. А за всем этим — высокие стены, сложенные из серого камня. Такие же, как триста
