лет назад. Я вспомнила, как бегала по этому двору, когда была маленькой. Как смеялась. Как играла с другими детьми — до того, как меня отдали в дом восточного лорда.
Это было так давно. Так страшно давно.
— Ты картошку чистишь или рисуешь? — окликнула меня повариха. — Давай быстрее, у нас ужин через два часа.
— Чищу, — ответила я и опустила голову.
Я чистила картошку и думала о нём. О том, как он стоял у окна и смотрел в темноту. О том, как он был один всё это время. О том, что он ждал меня. О том, что он сжёг моих врагов. И о том, что завтра он женится на дочери одного из них.
Я хотела понять. Я хотела знать, почему он это делает. Политика? Власть? Или он просто сдался?
Дверь кухни открылась, и вошёл стражник. Высокий, широкоплечий, в чёрном плаще с золотым гербом. Он оглядел кухню и остановился на поварихе.
— Повариха, — сказал он. — Король требует ужин в свои покои. На двоих.
На двоих.
Я сжала нож так, что побелели костяшки. Повариха засуетилась, закричала на служанок, начала собирать корзину.
— Маришка, тарелки! Тина, кубки! Хлеб! Мясо! Сыр! Быстрее, быстрее!
Они бегали вокруг неё, как муравьи, складывая всё в корзину. Я смотрела на них и не могла двинуться.
— Я понесу, — сказала я.
Повариха удивлённо моргнула:
— Ты? Ты же только очнулась. Госпожа целительница сказала, что тебе нужен покой. Три дня! А у тебя голова не кружится? Ты упадешь, разобьешь посуду, а потом нам из твоей зарплаты вычтут.
— Я в порядке, — сказала я. — Я хочу помочь. Мне нужно привыкнуть к работе. Иначе я никогда не вспомню, как здесь всё устроено.
Она посмотрела на меня с сомнением, потом пожала плечами и махнула рукой:
— Неси. Но если уронишь — вычту из твоего жалованья. Ты знаешь правила.
Я взяла корзину. В ней были тарелки, кубки, хлеб, мясо, сыр, масло. И бутылка вина — дорогого, в резной стеклянной бутылке. Я чувствовала его запах даже через пробку. Тёмное, терпкое, с нотками дыма и мёда. Он любил такое вино. Он всегда любил его.
— Иди, — сказала повариха. — Только быстро. И не останавливайся по пути. Если у тебя закружится голова, ты не стой, а садись. Но посуду не урони.
Я кивнула и вышла из кухни.
Коридоры были пустыми. Слуги разбежались, готовясь к завтрашнему празднику. Где-то вдалеке слышались голоса — приглушённые, весёлые. Люди смеялись. Они готовились к свадьбе.
А я шла по коридору и чувствовала, как моя ярость растёт с каждым шагом.
Я знала эту дорогу. Я помнила каждый поворот, каждую ступеньку, каждую трещину в камне. Я бы могла пройти с закрытыми глазами. Я помнила, как мы шли здесь с ним — я смеялась, он держал меня за руку, и я думала, что это будет длиться вечно.
Это длилось не вечно. Это длилось всего год. А потом он пришёл ко мне в камеру и сказал «прости».
Я остановилась перед большой дубовой дверью. На ней был золотой герб — дракон, сжимающий в лапах рубин. Раньше на этом месте был просто дракон. Теперь он стал королём.
Я постучала.
— Войдите, — сказал его голос.
Я толкнула дверь и вошла.
Он стоял у окна. Спиной ко мне. В руке — кубок с вином. Он смотрел в темноту и не оборачивался. За окном сгущались сумерки, и его силуэт казался чёрным на фоне багрового заката.
Я поставила корзину на стол и хотела уйти.
Но не ушла.
Я стояла и смотрела на него. На его плечи. На его руки. На его тёмные волосы, в которых я не видела седины. Он не изменился. Ни капли. Только стал старше. Тяжелее. Опаснее.
— Я сказал, поставь и уходи, — сказал он. Голос был холодным, чужим. Я помнила его другим. Тёплым. Дрожащим от чувств.
Я не ушла.
Он медленно повернулся.
Наши глаза встретились.
Я видела, как он смотрит на меня. Как его взгляд скользит по моему лицу, по моим волосам, по моему платью. Он искал что-то. Что-то, что он сам не понимал.
— Ты не служанка из моей людской, — сказал он. — Я не видел тебя раньше.
— Я работаю на кухне, — ответила я. — Я упала с лестницы. Долго лежала без памяти. Госпожа целительница сказала, что я должна отдыхать три дня, но я не могла лежать. Я хотела работать.
— Три дня, — повторил он. — Значит, у тебя сотрясение. Упала с лестницы. Как это случилось?
— Я не помню, — сказала я. — Я помню только, что очнулась в людской. Мара сказала, что я упала.
— Мара, — он нахмурился. — Твоя подруга?
— Мы работаем вместе на кухне, — сказала я. — Она добрая. Она помогла мне встать.
Он шагнул ко мне. На один шаг. Ближе. Я чувствовала его запах — тот же запах, что триста лет назад. Смесь вина, кожи и драконьего огня. Этот запах я помнила лучше всего. Я вдыхала его, когда он обнимал меня. Я чувствовала его, когда он стоял у двери моей камеры в ту ночь.
— Твои глаза, — сказал он. — Я не видел таких глаз.
Я смотрела на него и молчала. Внутри меня боролись две Сафиры. Одна хотела крикнуть ему, что это я. Что я вернулась. Что я помню всё. Что я люблю его до сих пор, как любила тогда, и это чувство разрывает меня на части. Другая — холодная, как пепел, который покрывал мои руки, — хотела сказать: «Я ненавижу вас. Я хочу убить это чувство в себе. Я хочу убить вас за то, что вы сделали».
Я ненавидела его. Я любила его. Я хотела сжечь его заживо, как он сжёг меня. Много лет я была мертва, а он жил. Он стал королём. Он мстил за меня. И теперь он собирался жениться на другой.
Я хотела закричать. Я хотела броситься на него и бить кулаками в грудь, пока он не поймёт, что я — та, кого он потерял. Пока он не увидит во мне Сафиру.
Но я молчала.
Он стоял передо мной, смотрел в мои глаза, и я видела, как он мучается. Как он пытается понять, что его так тревожит. Как его рука почти тянется к моему лицу, но он останавливает себя. Как его дыхание становится глубже, быстрее.
— Ты не помнишь, как упала? — спросил он.
— Нет, — ответила я. — Я помню только боль. И темноту. А потом свет. И голос Мары.
— Ты боишься? — спросил он.
Я посмотрела на него. В его
