которой впивается мне в бёдра. Прежде чем я успеваю понять, что происходит, Мерси отстраняется. Её глаза темнеют от желания, и она опускается передо мной на колени.
У меня перехватывает дыхание.
Я никогда не мог вообразить такое — Мерси на коленях, ее пальцы, сжимающие мой твердеющий ствол, а губы обхватывают мой член.
— Мерси, — говорю я, и ее имя превращается в низкое шипение, когда она принимает меня глубоко в свой горячий рот. Я едва удерживаюсь на ногах, опираясь на край стены, ладони впиваются в плитку, а голова в блаженстве откидывается назад.
Ее свободная рука обхватывает мои яйца и сжимает их, снова и снова, ощущение почти невыносимое в сочетании с тем, как головка члена ударяется о ее горло. Она давится и задыхается, но не останавливается, ее щеки втягиваются вокруг моего твердого ствола, а звуки, которые она издает, божественны, как любая мелодия, что я мог бы сыграть на скрипке.
Когда моя ладонь находит ее затылок, я впиваюсь в волосы и толкаю бедра вперед, чтобы почувствовать еще больше ее тепла вокруг себя, я понимаю, что она стала моей погибелью во всех смыслах этого слова.
Потому что ничто никогда не сравнится с тем, чтобы иметь Мерси вот так.
Подняв на меня взгляд, она медленно вытаскивает член изо рта и облизывает губы.
Затем она говорит, и я окончательно ломаюсь.
— Я уже пробовала твою кровь, — говорит она, задыхаясь. — Теперь позволь мне поглотить еще больше, — ее рука ласкает мой член, глаза горят диким пламенем. — Покажи мне, каков на вкус губительный восторг.
Я хрипло усмехаюсь, притягивая ее голову к себе.
— Вижу, твой рот так же жаден, как и твоя хорошенькая киска, — протягиваю я, пытаясь сделать вид, будто ее слова уже не отправили меня к небесам.
Она снова открывает для меня рот, и я вгоняю свой член глубоко в ее горло, ее руки впиваются мне в бока, пока я начинаю трахать ее рот с каждой крупицей собственничества, что во мне осталась. Она смотрит из-под опущенных ресниц, ее взгляд суров, но пылает. И требуется всего несколько толчков и ощущение влажного скольжения ее языка, чтобы я с хриплым стоном излился в ее горло. Удовольствие, пронзающее мои конечности, снова несравнимо ни с чем, испытанным мною прежде. Оно почти чувствуется… незаслуженным.
И, возможно, потому что так оно и есть.
Это Мерси, окутанная запретом.
Это то, чего я не могу получить.
Волна праведного негодования обрушивается на меня, и я поднимаю Мерси за шею и отбрасываю назад, пока она не ударяется о стену напротив. Ее губы искривляются в легкий оскал, глаза сверкают раздражением, но я все равно целую ее.
Я целую ее с таким отчаянием, словно ее дыхание, сам ее воздух — то, что мне нужно, чтобы выжить. Я целую ее так, будто это может быть в последний раз.
—
Часы проходят, а нас все еще никто не вызволил. Осознание, что, возможно, мы застрянем здесь на ночь, каким-то образом сумело обуздать наши вулканические чувства, превратив их во что-то более спящее. Остается лишь напряженная тишина. После душа Мерси нашла аптечку и заставила меня — весьма эффективным взглядом — позволить ей зашить мне рану. Я убежден, что она получала удовольствие, раз за разом вонзая иглу в мою кожу. Ее рана, однако, была менее глубокой, чем моя, и потребовала лишь нескольких пластырей.
— Ты голодна? — спрашиваю я, уже переодевшись во что попало из одежды, что мы нашли в спальных шкафах. Мерси выбрала черный атласный комплект из шорт и майки, а я натянул свободную пижаму.
— Нет, я просто… — она замолкает, ее взгляд задерживается на кровати, — устала.
— Значит, отдыхаем, — говорю я, откидывая одеяло и укладываясь.
Мерси неловко стоит с другой стороны кровати, на ее лице легкий оттенок уязвимости.
— Что мы… — начинает она, но я прерываю ее, не испытывая интереса к каким-либо разговорам на эту тему. Не сейчас.
— Притворись, — умоляю я.
Слово висит между нами, пока я протягиваю руку, безмолвно приглашая ее в постель. Она пытается скрыть легкий вздох, покусывая губу, но в конце концов гасит свет и залезает под одеяло.
Я притягиваю ее к себе, прежде чем она успевает отстраниться. Ее голова опускается мне на грудь, а моя рука плотно обнимает ее за талию. Я засыпаю с Мерси в объятиях, отлично зная, что к утру всему этому придет конец.
34
—
МЕРСИ
— Чертовы боги, — резко выдыхает себе под нос Вольфганг. Его голос хриплый, и он вырывает меня из глубокого сна. — Мерси, — добавляет он, дергая меня за руку. — Просыпайся.
Тут же хочется вышибить из него дух, но меня мгновенно отвлекают вчерашние события, обрушивающиеся обратно в сознание и требующие заново прокрутить каждую мелочь в мучительных подробностях.
Я игнорирую это, так же как игнорирую ломоту во всем теле, когда с тяжелым вздохом сажусь на кровати. Сердце замирает, и я издаю тихий — но постыдный — писк, осознав, кто стоит в ногах у кровати.
— Кажется, я ясно дала понять во время нашей последней беседы, — говорит Оракул со всей серьезностью. Ее белые волосы ниспадают до бедер, резко контрастируя с черными одеяниями. — Я не желала являться вновь.
Мы с Вольфгангом разом сползаем с кровати, неловко замирая по разные стороны и теребя руки, словно двое подростков, попавшихся на проделках.
— Все не так, как кажется, — выпаливает Вольфганг.
Я швыряю ему испепеляющий взгляд, но ничего не говорю, все мое внимание мгновенно возвращается к Оракул.
Ее пронзительный взгляд медленно скользит с меня на Вольфганга, глаза сужаются, словно она пытается прочесть наши мысли. Меня утешает мысль, что она не может — насколько мне известно — делать подобное.
— Вчерашнего нападения можно было избежать. Боги недовольны, — заявляет она, аккуратно соединив ладони. — Если бы соправители Правитии перестали любоваться собственным пупком, возможно, они бы разглядели то, что творится у них под носом.
Я игнорирую обиду, пульсирующую в груди, и спрашиваю:
— А именно?
— Не намерена повторяться, — грубо отвечает она. — Разберитесь с этим, или наши боги разберутся за вас, — она поворачивается, чтобы выйти из спальни, и через плечо добавляет: — Выходить безопасно, остальные ждут вас наверху.
Воцаряется тишина, звук ее шагов медленно растворяется.
— Тревожное создание, — бормочет Вольфганг, направляясь к шкафам, слегка прихрамывая. Я наблюдаю, как он перебирает висящую внутри одежду, а во мне нарастает горечь, превращаясь в гневную пульсирующую массу, прежде чем я пронзаю тишину острыми словами.
— «Все не
