кивнула я, смущенно опуская глаза к пустой чашке в руках. — Похлебку, хлеб. Старается.
— Спокойно ли спит?
— Все реже стонет по ночам, — вдруг я смутилась, сама не ожидая от себя этого. — Мне Фрида сказала, — уточнила я и вдруг осознала, как пристально я за ним наблюдала. Эти подробности отложились сами собой, без усилий.
Харальд лишь кивнул, принимая эту информацию к сведению.
Решив, что их разговор переходит к делам, которые меня не касаются, я тихо сказала:
— Я пойду.
Я сделала шаг к двери, ожидая, что Харальд останется. Но, к моему удивлению, он развернулся и двинулся следом за мной.
— Я провожу тебя, — произнес он просто, как нечто само собой разумеющееся.
— Но… вам же нужно поговорить с Торвальдом, — возразила я, задерживаясь в дверном проеме.
— Мы поговорили, — ответил Харальд, и в его тоне не было места для возражения. — Остальное подождет. Ульф!
Из полумрака коридора, как тень, материализовался верный воин. Он молча встал у дверей в покои Торвальда, приняв пост. Охрана на месте. Все учтено.
И снова мы пошли по коридорам — он чуть впереди, я следом. Молчание между нами на этот раз не было тягостным. Оно было… привычным.
Уже подходя к моим покоям, он неожиданно сказал, глядя прямо перед собой:
— Ты хорошо справилась. С уходом. Не ожидал такого от дочери ярла.
Первое, что я почувствовала, — это тепло в груди от похвалы, но затем я осознала все, что он сказал, и это тепло развеялось, оставив лишь холод. Он считает меня избалованной дочерью ярла, которая отказала другому ярлу, из-за чего на ее селение обрушились беды.
— Это несложно, — пробормотала я. — Просто делать то, что нужно, — я поджала губы и постаралась ничем не выдать себя и своей обиды.
— Именно в этом и есть сложность, Гертруда, — он бросил на меня короткий тяжелый взгляд. — Видеть, что нужно, и делать это. Не все на это способны. Многие видят лишь то, что хотят видеть.
Мой взгляд, должно быть, говорил больше, чем слова, потому что Харальд, уже собравшийся развернуться, внезапно замер. Его брови чуть приподнялись.
— Ты чем-то недовольна, Гертруда? — Вопрос был прямой, как удар меча. Он не спрашивал «что случилось», он констатировал факт моего «недовольства». Я потупилась, сжимая в руках складки своего простого платья.
— Ничего. Просто… твое «не ожидал такого от дочери ярла». Оно звучит как упрек.
Он помолчал, и я почувствовала, как его взгляд стал еще тяжелее, изучающим.
— Это не упрек. Это факт, — сказал он наконец, и в его голосе впервые зазвучала легкая, почти неуловимая затрудненность. — Я знаю твоего отца. Гордого, сурового человека. Он растил тебя в злате и достатке, берег как самый ценный свой талисман для будущего союза. Я… не ожидал увидеть тебя у постели раненого с чашкой отвара и лечебными мазями в руках. Для этого есть служанки.
В его словах не было зла. Была та же самая, слегка отстраненная логика воина и правителя. И от этого стало еще больнее.
— Значит, ты думал, что я просто избалованная безделушка? Которая из-за своего каприза навлекла беду на целое селение? — вырвалось у меня, и голос задрожал, выдав всю горечь, что копилась все эти дни.
— Гертруда…
— Нет! — я резко подняла на него глаза, и в них, наверное, горели слезы обиды и ярости. — Я отказала ярлу Эйрику не из каприза! Я отказала, потому что видела, как он смотрит на людей. Как на скот! Потому что слышала, как он говорит о женщинах. Я могла бы молчать, покориться, обеспечить отцу союз… но тогда бы я предала саму себя. А потом… потом я пыталась спасти тех, кого могла. И теперь я здесь, а ты говоришь, что не ожидал…
Я замолчала, перехваченная собственными эмоциями. Отвернулась, чтобы он не видел предательской влаги на ресницах. Тишина затянулась.
— Я не хотел тебя обидеть, — прозвучал, наконец, его голос. Он был тише, глубже. В нем не было привычной стали. — И я… прошу прощения. Ты права. Я судил по тому, что узнал о тебе, совсем позабыв, что до этих уже успел познакомиться с тобой и увидеть тебя настоящую.
Это «прошу прощения», сказанное конунгом, прозвучало настолько неожиданно, что я обернулась, забыв про слезы. Он стоял, глядя на меня прямо, и в его серых глазах не было ни снисхождения, ни игры. Была простая суровая честность.
В этот самый момент из-за поворота донесся четкий, властный голос Хельги. Она о чем-то выговаривала служанке, и звуки их шагов и ее речи становились все ближе. Паника, острая и иррациональная, ударила мне в виски. Мне вдруг ужасно не захотелось, чтобы его мать застала нас здесь, стоящих так близко, в этом напряженном молчании после только что произнесенных тяжелых слов. Я инстинктивно метнулась к двери своей комнаты.
Я услышала, как он шагнул за мной. Не в сторону, чтобы расчистить путь, а ко мне. Его движение было быстрым и беззвучным. Он практически внес меня в комнату и прикрыл бесшумно дверь, оказавшись прямо передо мной, его спина почти касалась двери, а его тело на мгновение стало живым щитом между мной и приближающимися звуками. Мы замерли. Он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом дыма, кожи и холодного металла. У меня перехватило дыхание.
Я могла разглядеть мельчайшие детали: жесткую линию его скулы, тень от ресниц, лежащую на щеке, легкое движение, когда он прислушался. Пространство между нами сжалось, наполнившись густым, почти осязаемым напряжением. Это была не просто близость, это была тишина, натянутая как тетива, в которой каждый мускул в его теле и каждый мой вздох казались громогласными. Сердце колотилось где-то в горле, и я не знала, от паники ли, что вот-вот войдет Хельга, или из-за чего-то другого, более опасного и завораживающего, что исходило от этого человека, практически отсекающего меня от всего остального мира своими широкими плечами.
Голос Хельги, отчитывающий служанку за недолитое масло в светильники, прозвучал буквально в паре шагов от нас и стал удаляться. Мы оба не дышали, слушая, как ее шаги затихают в другом конце коридора.
И когда наступила полная тишина, напряжение лопнуло. Сначала он тихо фыркнул, а я, не сдержавшись, выдавила из себя сдавленный смешок. Потом еще один. И вот мы уже оба стояли, беззвучно трясясь от смеха, — я и конунг, прятавшиеся в полумраке от гнева хозяйки дома. Абсурдность ситуации была невероятной.
— Зачем ты спрятался? — прошептала я, наконец, вытирая глаза.
— Потому что ты испугалась, — ответил он так же тихо, и в его
