окном уже начала удлиняться, я услышала твердые, узнаваемые шаги за дверью. Быстрый, но негромкий стук. Сердце снова рванулось в горло. Я резко выдохнула, поправила платье в последний раз и подошла к двери. Ладонь на мгновение легла на холодное дерево. Затем я повернула ручку и открыла ее.
На пороге стоял Харальд. Не в простой рубахе, как обычно, а в добротном, но не вычурном кафтане темно-зеленого цвета, под которым виднелась кольчужная рубаха. На поясе длинный нож в простых ножнах. На плечах плащ. Второй, видимо для меня, он держал в руках. Он выглядел как зажиточный серьезный хозяин или опытный воин, но никак не конунг, выходящий к подданным. Его взгляд быстро окинул меня с головы до ног, и в углу его рта дрогнуло что-то почти неуловимое.
— Готова? — спросил он просто. Я кивнула, не доверяя голосу.
— Тогда пойдем, — он сделал шаг назад, давая мне выйти, и жестом указал направление. — Сегодня мы пойдем через задний двор. Меньше глаз, — и он накинул мне на плечи теплый плащ с капюшоном.
Мы двинулись по знакомым, а потом и по незнакомым коридорам, спустились по узкой лестнице и вышли не на главный двор, а на небольшой хозяйственный двор. Здесь пахло дымом, навозом и свежеспиленным деревом. Несколько слуг, грузивших бочку на телегу, замерли, увидев нас, и почтительно склонили головы. Харальд прошел мимо, не обращая на них внимания.
Затем он открыл небольшую неприметную калитку в задней стене усадьбы. Перед нами открылась узкая кривая улочка, мощеная крупным булыжником. Морозный воздух ударил в лицо, обжигая ноздри, и я невольно глубже запахнула плащ. Воздух изменился — в него ворвался густой, сложный коктейль запахов: дым сотен очагов, смешанный с терпким духом еловой коры и сосновых дров, кисловатый запах замерзшей грязи под ногами, сладковатый дух солода из пивоварни, доносившийся откуда-то справа, и подстилающая все это стойкая живая вонь большого скопления людей и животных, приглушенная морозом, но оттого не менее ощутимая. Дыхание вырывалось облачками пара, иней серебрил края булыжников, а над головой между крышами домов висело бледное зимнее солнце, почти не греющее, но заливающее улицу холодным золотистым светом.
Я остановилась на пороге, сделав первый глубокий вдох настоящего городского воздуха. Он был колючим и свежим, и от холода защипало в горле. Это был не воздух комнаты, не воздух усадебного двора. Это был запах свободы. Пусть и условной, под охраной. Но все же.
Харальд обернулся, увидев мое выражение. Его собственное дыхание клубилось паром, и на темном вороте кафтана уже осела тонкая изморозь.
— Первый раз? — спросил он. В его голосе не было насмешки, лишь легкое понимание.
— По-настоящему — да, — призналась я, чувствуя, как щеки начинают гореть на морозе. — В последний раз я тут ничего не видела и не чувствовала.
— Тогда смотри, — сказал он тихо и, повернувшись, пошел вперед, не спеша, давая мне осмотреться. — И старайся идти рядом. Скользко.
Я шагнула за ним из-под сени стены на брусчатку, и огромный, шумный, дышащий мир впустил меня в себя.
Мы двинулись по улочке, которая вилась между высокими деревянными домами, их остроконечные крыши были покрыты шапками снега. Кое-где с карнизов свисали длинные сосульки, сверкающие на солнце, как обнаженные мечи. Под ногами хрустел наст — смесь утоптанного снега и соломы, которую жители щедро разбрасывали, чтобы не скользить.
Я смотрела по сторонам, жадно впитывая каждую деталь. Вот женщина в тяжелом шерстяном платке выплескивает мутную воду из ведра прямо на улицу — вода мгновенно застывает коркой льда. Вот мальчишка лет десяти, несмотря на холод, бежит в одной рубахе, прижимая к груди краюху хлеба. Вот двое мужчин в овчинных тулупах грузят на сани бочку. Их дыхания смешиваются в облаке пара, а брань, которой они обмениваются, кажется почти ласковой на фоне этого морозного утра.
Харальд шел впереди, чуть сбавив шаг, чтобы я поспевала. Он не оглядывался, но я чувствовала, что он внимателен к каждому моему движению, к каждому вздоху. Иногда он бросал короткие замечания:
— Слева кузница Айрана. Лучшие подковы во всей округе. Справа — дом ткачихи, вдовы Рагнхильд. Ее ковры стелют в палатах ярлов.
Я кивала, запоминая, хотя названия и лица тут же сливались в пеструю вереницу. Главным было само ощущение: я здесь, я иду по городу, я не заперта в четырех стенах.
Улочка стала шире, дома расступились, и мы вышли на торговую площадь.
Я ахнула, остановившись на мгновение.
Площадь была огромной, вымощенной тем же булыжником, но здесь он был утрамбован лучше, и снег лежал лишь по краям, собранный в сугробы. По периметру тянулись торговые ряды — крытые деревянные прилавки, под навесами которых громоздились товары. Шум здесь стоял оглушительный: перекличка торговцев, ржание лошадей, мычание скота в загоне, лай собак, звон монет и гул голосов.
Передо мной распахнулся целый мир.
Вот мясник в кожаном фартуке, забрызганном кровью, рубит топором тушу, на морозе от разрубов поднимается легкий пар. Рядом торговка рыбой раскладывает на прилавке серебристых селедок и огромного лосося, застывшего на холоде так, что чешуя блестит, как лед. Дальше — горы горшков и мисок, кованые ножи и вилы, связки сушеных трав, мешки с мукой и зерном. Воздух здесь был гуще, пропитанный запахами крови, рыбы, кожи, пряностей и человеческого пота, приправленного морозной свежестью.
Харальд остановился рядом, наблюдая за мной.
— Ну как? — спросил он, и в его голосе мне послышалась легкая улыбка.
— Я… — я запнулась, пытаясь подобрать слова. — Я никогда не видела столько людей в одном месте. И столько всего сразу. Это похоже на… муравейник. Но красивый.
— Красивый муравейник, — повторил он, и теперь я точно услышала усмешку. — Забавное сравнение. Обычно говорят «кипящий котел». Или «золотая жила».
— Я не торговец, — ответила я, наконец, отрывая взгляд от площади и поворачиваясь к нему. — Я смотрю на это иначе.
— И как же? — он чуть склонил голову, рассматривая меня в ответ. Солнце освещало его лицо, и я вдруг заметила, что в его серых глазах есть теплые искорки, почти золотистые.
— Как на живой организм, — сказала я медленно, подбирая слова. — Вот эти люди — они дышат. Торгуют, ссорятся, смеются, обманывают друг друга, влюбляются, умирают. Все это происходит прямо сейчас, в эту минуту. А я была там, в усадьбе, и ничего этого не видела. Мир существовал без меня.
— Он и сейчас существует без тебя, — заметил он, но в его словах не было жестокости. Только факт. — Вопрос в том, хочешь ли ты быть его частью.
Я посмотрела на него. Он стоял рядом, широкоплечий, спокойный
