на экран, не отрываясь, его пальцы сжимали штурвал.
Я перевёл дух только когда станция превратилась в маленькую точку за кормой, а потом и вовсе исчезла среди звёзд. Только тогда я позволил себе выдохнуть. Откинулся в кресле, закрыл глаза на секунду.
— Мы сделали это, — прошептал я. — Боги, мы сделали это.
Повернулся к Мэтту — он сидел, вцепившись в подлокотники, белый как мел, но с какой-то странной, просветлённой улыбкой на лице. Потом перевёл взгляд на Хлою.
Она смотрела на нас обоих. Её глаза были огромными, полными слёз, неверия, страха и… надежды. Самой хрупкой, самой робкой надежды, которая только может быть у человека, потерявшего всё и вдруг обретшего снова.
— Мы… мы правда свободны? — прошептала она.
Я встал, подошёл к ней, опустился на колени перед её креслом. Взял её холодные руки в свои.
— Да, Хлоя. Мы свободны. Ты в безопасности. Никто больше не тронет тебя.
— Но как? — она переводила взгляд с меня на Мэтта, и в её глазах стояла такая мука, что у меня сердце разрывалось на части. — Вы же… вы вели меня туда. Ты, — она посмотрела на Мэтта, — ты сам… своими руками… Я видела твои глаза, Мэтт. Они были пустые. Совсем пустые. Я звала тебя, а ты не слышал. Я думала… я думала, ты предал меня.
Мэтт дёрнулся, будто от удара. Встал, подошёл к нам, опустился на колени рядом со мной. Взял её другую руку.
— Это был не я, Хлоя, — его голос сорвался, стал хриплым, почти неузнаваемым. — Инга… она что-то сделала с нами. Сначала с Аликом, потом со мной. Она управляла мной, как куклой. Я не помню ничего, кроме… кроме твоего лица, когда ты смотрела на меня в том ангаре. Этот взгляд будет сниться мне кошмарами до конца жизни. Прости меня, Хлоя. Прости, если сможешь.
— А где она сейчас? — спросила Хлоя тихо, и в её голосе впервые прозвучало что-то кроме страха. Что-то твёрдое.
Я встретился с ней взглядом.
— В твоей камере, — сказал я просто. — Мы поменяли вас местами. Теперь учёные будут изучать её. Столько, сколько она заслуживает.
Хлоя замерла. Её лицо побелело ещё сильнее, глаза расширились.
— Вы… вы отдали её туда? Вместо меня? В эту белую коробку, где нет ни звука, ни времени?
— А ты жалеешь её? — вырвалось у Мэтта с горечью. — После всего, что она сделала? После того, как она хотела, чтобы тебя резали, Хлоя? После того, как она мечтала избавиться от тебя, потому что мы оба… мы оба…
Он замолчал, не в силах продолжать, но я понял. Потому что мы оба любили её, и Инга это видела. И это сводило её с ума.
Хлоя смотрела на нас, и в её глазах мелькнуло что-то сложное — боль, непонимание, страх перед этой жестокостью. Потом она закрыла лицо руками и разрыдалась. Навзрыд, громко, не сдерживаясь, как ребёнок, который слишком долго был сильным и наконец-то позволил себе сломаться.
Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её крылья вздрагивают за спиной, как бьётся её сердце где-то у моей груди. Мэтт обнял нас обоих, накрыв своими широкими плечами. Мы сидели так втроём, посреди рубки улетающего в никуда корабля, и слушали, как она плачет.
Глава 32
Хлоя
Неделя в космосе. Семь дней полёта, семь ночей, когда я лежу в своей каюте и смотрю в потолок, пытаясь понять, что со мной происходит.
Корабль гудит ровно, убаюкивающе — этот звук уже стал привычным, почти родным. Где-то там, за переборками, Алик и Мэтт. Каждый в своей каюте, каждый думает о своём. А я здесь, между ними, и не знаю, что делать. Не знаю, как быть. Не знаю, что чувствовать правильно, а что — нет.
После того, как мы вырвались со станции, первые дни я просто не могла поверить, что это реальность. Что я не в белой камере, где тишина давит на уши так, что хочется кричать. Что надо мной не склоняются люди в стерильных халатах с холодными глазами. Я могу дышать полной грудью, видеть звёзды в иллюминаторе, чувствовать под пальцами ткань одежды, а не холодный пластик койки.
Алик и Мэтт были рядом. Но они… они вели себя странно. Бережно. Осторожно. Словно я была сделана из тончайшего стекла, которое может разбиться от одного неверного движения.
— Тебе нужно отдохнуть, Хлоя, — сказал Алик в первый же день, провожая меня в каюту, которую они оборудовали специально для меня. Его голос был мягким, но в нём чувствовалась какая-то настороженность, будто он боялся спугнуть меня. — Мы выделили тебе это помещение. Здесь тихо, никто не потревожит.
Я оглядела каюту — небольшую, но уютную. Койка с мягким матрасом, стол, закреплённый у стены, даже небольшой иллюминатор, в котором мерцали далёкие звёзды. Кто-то — наверное, Мэтт — поставил в маленькую вазу искусственный цветок, похожий на те, что росли на Мальве. Сердце сжалось от этой заботы.
— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступает комок. — А вы… вы где будете?
— Мы рядом, — Мэтт стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Его лицо было серьёзным, даже суровым, но в глазах плескалась такая тревога, что у меня перехватило дыхание. — Если что-то понадобится — только позови. Мы услышим. Обещаю.
— Даже если просто страшно станет, — добавил Алик тихо. — Мы всегда рядом, Хлоя. Запомни это.
Они ушли, оставив меня одну. Дверь закрылась с тихим шипением. И я почему-то почувствовала не облегчение, не радость от того, что наконец-то могу побыть в тишине, а… пустоту? Нет, не пустоту. Что-то другое. Что-то, чему я не могла найти названия.
Я ждала, что они обнимут меня. Ждала, что скажут что-то тёплое, что прижмут к себе, как тогда, в рубке, когда я рыдала у них на плечах. Ждала… я не знаю, чего я ждала. Но они просто ушли. Потому что боялись? Потому что думали, что мне нужно побыть одной? Потому что ждали чего-то от меня?
Я легла на койку, свернулась калачиком и долго смотрела в иллюминатор на звёзды, пока сон не сморил меня.
Первые дни я почти не выходила из каюты. Слишком многое навалилось — воспоминания о белой камере, о бесконечной тишине, о том, как я сходила с ума от
