или подавать какие-либо признаки дискомфорта.
Его улыбка стала шире, обнажив слишком белые, слишком идеальные зубы, как у зверя, никогда не знавшего голода.
— Нет, — признал он, казалось, довольный моей проницательностью. — Но я бы с удовольствием посмотрел, как ты попытаешься.
За его глазами скрывалось что-то древнее и ужасное, что-то, что я мельком увидела во время нашей консумации, но отмахнулась от этого. Теперь же, окруженная смертью и обещанием еще больших смертей впереди, я больше не могла отрицать, что в человеке, называвшем себя моим мужем, было нечто нечеловеческое.
Я медленно выдохнула, отмеряя каждый вдох, чтобы не закричать. Моя семья стояла на коленях позади меня, их страх был осязаемым присутствием, давящим мне в спину. Я не смотрела на них. Не позволяла себе представлять их последние мгновения. Вместо этого я выдерживала взгляд Валена, как будто силой одной лишь воли могла разгадать его истинные намерения.
— Зачем вы это делаете? — Вопрос вырвался сырым и полным ужаса, мое самообладание дало трещину всего на одно мгновение.
Его смех разнесся по залу, отражаясь от каменных стен и ползя по моему позвоночнику ледяной стужей. Это был не тот сдержанный, элегантный смешок, который он использовал на свадебном пиру, а что-то более древнее, более дикое — звук, которому не место в человеческом горле.
— А вот это, — сказал Вален, медленно обходя меня по кругу, — вопрос к твоему отцу. — Он остановился позади меня; его дыхание согревало мою шею, когда он медленно развернул меня лицом к моей семье. — Хотя я не думаю, что ты получишь от него вразумительный ответ.
Что-то в его тоне заставило меня повернуться к нему, и то, что я увидела, заморозило кровь в моих жилах.
Вален… менялся.
Воздух вокруг него пошел рябью, как марево над летними камнями, его очертания размывались и смещались. Казалось, кожа, которую он носил, была лишь сбрасываемым костюмом, а реальность отслаивалась, обнажая нечто более необъятное, нечто неземное. Он стал выше, кожа потемнела до насыщенного цвета полированной меди, пронизанной тем, что казалось расплавленным золотом под поверхностью. Черты его лица заострились: скулы стали как лезвия бритвы, линия челюсти — жестокой. Но сильнее всего преобразились его глаза. Белки исчезли, радужки расширились, пока весь его взгляд не превратился в бесконечную черную пустоту, словно смотришь в пространство между звездами; мои губы приоткрылись в недоверии.
Я не верила в богов. Никогда не верила. Даже когда жрецы говорили о них приглушенными, благоговейными тонами, даже когда мои наставники пересказывали легенды об их жестоких играх и переменчивой благосклонности, я отвергала их как истории, придуманные для объяснения того, что люди не могли понять, и для контроля над теми, кто был слишком напуган, чтобы задавать вопросы. Старые религии, забытые верования — они были лишь пережитками более суеверного времени, не более того.
И вот передо мной стояло доказательство моего высокомерия — ужасное и величественное в своей истинности, которую я узнавала по древним текстам.
Бог Крови и Завоеваний, Вхарок, стоял на месте моего мужа.
Мои колени грозили подогнуться, но я зафиксировала их, отказываясь проявлять слабость. Мой разум лихорадочно метался, пытаясь примирить то, что я знала, с тем, что я видела. Если Вален был Вхароком, если Бог Крови маскировался под короля Ноктара, то все, что я думала, что понимаю об этом мире, о нашем браке, о политике между нашими королевствами, было ложью, вплетенной в куда более масштабный гобелен обмана.
Сдавленный крик прорезал зал, отвлекая мое внимание от Бога-Короля передо мной. Мой отец весь подобрался, его попытки вырваться внезапно стали безумными, отчаянными. В его глазах, обычно таких холодных и расчетливых, читались узнавание и неприкрытый ужас. Не страх короля перед поражением, а первобытный ужас человека, столкнувшегося с ночным кошмаром, который он считал давно похороненным.
Он знал.
Мой отец знал его.
Бог спустился с помоста нарочитыми шагами, каждый был достаточно тяжелым, чтобы послать легкую дрожь по каменному полу. Он прошел мимо меня; его внимание было полностью приковано к связанному королю у его ног. Температура в комнате, казалось, повысилась, бисеринки пота на моем лбу резко контрастировали с холодом, который я испытывала ранее.
Вхарок присел на корточки перед моим отцом, склонив голову в жесте настолько неземном, что я едва могла поверить, что когда-либо считала его человеком.
— Рад видеть, что ты помнишь меня. Семь лет — это слишком долго, чтобы проводить их порознь. — Его голос был мурлыканьем, почти насмешливым, хотя под поверхностью скрывалось что-то древнее.
Мой отец стал вырываться еще сильнее, его запястья кровоточили там, где веревки врезались в плоть. Он попытался что-то сказать сквозь кляп, издавая лишь приглушенные звуки отчаяния. Рядом с ним Ира и Корделия обменялись сбитыми с толку взглядами сквозь слезы, а мои сводные братья сбились еще плотнее, как будто их близость могла хоть как-то защитить их от разворачивающегося ужаса.
— Я говорил тебе, что вернусь, — продолжил Вхарок, протянув руку, чтобы коснуться лица моего отца с нежностью, которая была страшнее насилия. — Я говорил тебе, что придет час расплаты за то, что ты сделал. За цепи, за алтари, за кровь, которая никогда не прекращалась. — Он провел пальцем по щеке моего отца, вскрывая плоть, казалось, даже не разрезая кожу. — Ты думал, я забыл? Или что боги не сдерживают своих обещаний?
Эти слова не имели для меня никакого смысла. Цепи? Алтари? Какая связь могла быть у моего прагматичного, скептичного отца с этим существом древней силы?
— Но я должен поблагодарить тебя, — прошептал Вхарок, склонившись ближе к уху моего отца. — Если бы ты не был так одержим властью, ты бы никогда не стал искать меня. Ты бы никогда не вытащил меня в свое царство смертных, не привязал к своей воле, думая, что я смогу помочь тебе завоевать этот мир. — Улыбка разрезала его лицо. — И я бы никогда не нашел твою дочь.
Взгляд Вхарока на мгновение метнулся ко мне, и в этих бездонных глазах промелькнул расчет.
— Она понятия не имеет, не так ли? Ты скрыл это от нее.
Он снова повернулся к моему отцу, наклонившись еще ближе, так что его губы почти касались отцовского уха, и прошептал что-то, чего я не смогла разобрать — что-то, предназначенное только для него. Что бы это ни было, от этого глаза моего отца расширились еще больше, а из-за кляпа вырвался звук, похожий на крик раненого животного.
Вхарок продолжил, уже громче, чтобы все могли слышать:
— Я сделаю ей все то же самое, что ты сделал со мной. — Он слегка отстранился;
