потертой кожи.
— Вот, госпожа, — сказала она, протягивая мне. — Там сменная одежда, ночная рубашка, запасные чулки, гребень, мыло, полотенице. Вдруг вы останетесь в городе на ночь или на две. Мало ли.
Я взяла сумку, удивляясь ее тяжести. Заглянула внутрь и, действительно, все аккуратно сложено, свернуто.
— Спасибо, Сара, — кивнула ей благодарно. — Очень предусмотрительно.
Девушка просияла от похвалы. Я позвала Пирта в кабинет и закрыла дверь. Достала приготовленный мешочек с деньгами и протянула ему.
— Это на закупку всех материалов и инструментов для ремонта, а также других вещей, которые пойдут по нашему списку, — объяснила я серьезно. — Сто семьдесят пять златых. Ты лучше меня знаешь, что нужно, где покупать и по какой цене торговаться. Полностью доверяю твоему выбору и опыту.
Пирт взял мешочек обеими руками. Замер, взвесил на ладони. Глаза округлились.
— Это… — с трудом выговорил он. — Госпожа, это огромная сумма. Не переживайте, все деньги будут в сохранности, ни медяка не пропадёт.
— Знаю, — кивнула спокойно. — Иначе не доверила бы. Иди, возьми свою дорожную сумку и спрячь деньги надежно.
Он кивнул и поспешно вышел.
Через пару минут вернулся с кожаной сумкой через плечо, основательно старой, но крепкой. Аккуратно спрятал мешочек внутрь, в потайной карман, застегнул на все ремешки и пряжки.
— Готово, госпожа. Никто не украдет. Даже не попытается, уж можете мне поверить.
Я кивнула, и мы вышли из кабинета.
Во дворе нас уже ждали. Телега Пирта стояла у самого крыльца. Лошадь терпеливо жевала сено из холщовой торбы, привязанной к морде. Изредка фыркала, отмахиваясь хвостом от назойливых мух.
Сара, Мара и Лана деловито суетились вокруг телеги, укладывая в кузов теплые клетчатые пледы и огромные охапки душистого сена — для мягкости сиденья и тепла в дороге.
Пирт проверял упряжь в последний раз, подтягивал ремни, поправлял оглобли. Все было готово к отъезду.
Я спускалась по каменным ступеням крыльца, придерживая полы платья, как вдруг услышала звук, заставивший меня замереть.
Топот маленьких ножек по гравию.
Обернулась — и увидела Анику, несущуюся ко мне со всех ног. Фания, только что сменившая Мару на посту, торопилась следом, запыхавшись, пытаясь догнать мою егозу.
— Мамочка! Мамочка, стой! — кричала дочка, размахивая ручками.
Я присела на корточки, раскрывая объятия, и малышка влетела в них с разбегу, чуть не сбив меня с ног. Я обняла ее крепко, вдыхая уже любимый запах детских волос.
— Что, милая? — спросила я, целуя ее в теплую щечку. — Что случилось? Ты же обещала быть хорошей девочкой, смотри, к тебе Фания пришла, а ты и от Мары убежала, и Фания за тобой гонится. Давай ты будешь слушаться, малышок.
Аника отстранилась, упираясь ручками мне в плечи. Посмотрела на меня очень серьезно, по-взрослому серьезно, блестящими на солнышке глазками.
— Мамочка, — произнесла она торжественным тоном, растягивая слова, — а что значит слово «выродок»?
Тишина.
Абсолютная, мертвая, оглушительная тишина.
Весь двор замер. Фания ахнула и нахмурилась. Сара застыла с пледом в вытянутых руках. Лана — с охапкой сена. Пирт обернулся от лошади, распахнув глаза. Мара побледнела, прижав руку к губам.
Я же не могла дышать.
Не могла пошевелиться.
Не могла думать здраво.
В ушах нарастал звон.
— Милая… — выдавила я из себя, чувствуя, как кровь отливает от лица, как руки начинают дрожать от подозрений. — Где… где ты это слышала? Кто это сказал?
Аника невинно, простодушно показала пальчиком в сторону лагеря. Туда, где у догорающего костра стояли двое черноволосых воинов, громко хохочущих над чем-то своим.
— Дяди сказали, — объяснила она спокойно, как будто рассказывала о погоде. — Вон те дяди. Что ты, мамочка, баба исте… исти… — она сморщила лобик, пытаясь вспомнить сложное слово, — истеричка. Да! Вот! И что твой выродок только под ногами мешается и путается.
Она снова посмотрела на меня — чистым, невинным, любознательным взглядом ребенка, который просто хочет узнать новое слово.
— Мамочка, — прошептала она, наклоняя головку набок, — а выродок — это я, да? Это тоже мое имя? Они пальчиками на меня показывали.
Тишина стала еще более оглушительной.
Я не слышала ни звука вокруг. Только стук собственного сердца — громкий, частый.
Не видела ничего, кроме личика дочери. Милого, такого уже родного, доверчивого личика.
Мою пятилетнюю дочь. Мою маленькую, невинную девочку. Назвали выродком. При ней же. Так, чтобы она слышала, чтобы запомнила.
Описать полноценно молчаливую реакцию окружающих невозможно. Сара стояла, стиснув зубы, вся дрожа. Лана прижала сено к груди так сильно, что костяшки пальцев побелели. Пирт сжал кулаки. Мара выглядела так, будто сейчас бросится к тем воинам и разорвет их голыми руками. Фания закатала рукава, недобро обернувшись к воинам и сделав шаг к ним.
Что-то во мне сломалось.
Нет.
Не сломалось.
Взорвалось.
Ярость. Ослепляющая и всепоглощающая ярость затопила все. Страх, боль, обиду, усталость — все смыло гигантской волной гнева, такого сильного и жгучего, что руки задрожали, а в глазах потемнело.
Я медленно, очень медленно поднялась и взяла дочку на руки. Прижала к себе крепко и бережно. Почувствовала, как моя малышка доверчиво прижимается в ответ.
— Нет, милая, — произнесла я сквозь стиснутые зубы. Голос звучал на удивление спокойно, хотя внутри бушевал ураган, сносящий все на своем пути. — Нет. Так говорят только невоспитанные, грубые, глупые дяди. Дяди, которых нужно хорошенько проучить. Которых нужно хворостинкой по попе отходить как следует.
Аника хихикнула, представляя картину. Прижалась щечкой к моему плечу.
Я передала ее Маре, и девушка взяла малышку на руки, крепко-крепко прижимая к себе. Мара была бледной, но в темных глазах горела точно такая же яростная, смертоносная злость, как во мне. Я не ошиблась в ней.
— Иди к Маре, моя хорошая, — прошептала я, целуя дочку в лоб, в носик, в щечку. — Иди. А мама сейчас разберется с грубыми, невоспитанными дядями.
Я подняла полы платья, чтобы не мешали. И стремительным, решительным шагом понеслась прямо к лагерю.
К маячившей впереди широкой, мускулистой спине генерала Кайласа, как раз входящего в свою палатку.
Но не успела я пройти и половины пути, как до меня донесся еще один комментарий. Тихий, небрежный, презрительный, один из тех самых воинов — постарше, с длинной черной косой до пояса.
— Куда баба прется-то? Опять истерить будет? Заняться ей, что ли, нечем?
Второй воин — помоложе, коренастый — хохотнул:
— Да пусть. Развлечение хоть какое-то, глядишь — наш Генерал ее отходит, так поспокойнее будет.
Я резко, на полном бегу, развернулась и метнулась прямо к ним.
Оба воина смотрели на меня с ленивым недоумением, вальяжно облокотившись на деревянную изгородь выстроенного ими плаца. Один —
