слышен даже в толпе.
Охранник взвыл, рухнул на одно колено, и в этот момент она прыгнула на него сверху, обхватила его голову руками, рванула, используя вес собственного тела, и он с глухим стуком рухнул лицом вниз на доски.
Тишина.
Она стояла над ним, тяжело дыша, босая, в рваной рубахе, худая до прозрачности. Из разбитой губы текла кровь. Плечо, в которое пришелся удар, было вывернуто под неестественным углом. Скорее всего, вывихнуто. Но она стояла.
И смотрела на поверженного врага.
Толпа молчала. А потом кто-то один хлопнул в ладоши. Потом другой. Потом третий, четвертый. И через мгновение площадь взорвалась одобрительным ревом.
Люди кричали, свистели, топали ногами. Мужчины, которые минуту назад смеялись над ней, теперь бросали шапки в воздух. Женщины вытирали слезы. Я стояла, и у меня дрожали руки.
Хальвар Толстый стоял, открыв рот. Его лицо — багровое, потное — выражало такое недоумение, смешанное с ужасом, что я едва не рассмеялась, несмотря на всю серьезность момента.
Охранник зашевелился на помосте, попытался встать. И не смог. Колено было сломано. Он остался лежать, уткнувшись лицом в доски, позорно поверженный девчонкой.
Хальвар наконец пришел в себя. Он кашлянул, поправил меховой плащ, стер пот со лба и подошел к девушке.
— Ну что ж… — голос его дрожал, но он старался держать лицо. — Боги рассудили. Ты победила. По закону ты свободна.
Он взмахнул рукой, и один из надсмотрщиков принес кусок пергамента и угольный карандаш.
— Как твое имя, девушка? Чтобы я мог написать вольную, — спросил Хальвар, уже выводя первые буквы.
Девушка подняла голову. На ее глазах, впервые за все время, мелькнуло что-то похожее на улыбку. Тонкую, горькую, но настоящую.
— Виктория, — ответила она. Голос ее звучал хрипло, но твердо.
Хальвар кивнул и уже собрался писать дальше, но она остановила его, положив ладонь на пергамент.
— Но вольную я прошу не для себя.
Толпа снова загудела. Хальвар замер.
— Что? — переспросил он. — Не для себя? Ты с ума сошла, девка? Ты только что дралась за свою свободу!
— Я знаю, — ответила Виктория спокойно. — И теперь я отдаю ее тому, кто нуждается в ней больше, чем я.
Она повернулась, прихрамывая, прошла к краю помоста, туда, где стояла группа рабов, и указала пальцем на одного из них.
На старика.
Он был седой, сгорбленный, с морщинистым лицом и мутными глазами. Его руки, покрытые въевшейся грязью и мозолями, дрожали. Он смотрел на Викторию с таким изумлением, будто увидел призрака.
— Ты… — прошептал он. — Девочка моя…
— Как его зовут? — спросил Хальвар.
Тот открыл рот, закрыл, снова открыл и выдавил:
— Свен… Меня зовут Свен…
Я смотрела на эту сцену, и в груди у меня что-то переворачивалось. Сжималось. И раскрывалось заново.
Я смотрела на эту сцену, и в груди у меня что-то переворачивалось. Сжималось. И раскрывалось заново.
Хальвар Толстый, казалось, пытался вникнуть в эти слова. Потом закинул голову и захохотал коротким, сухим, почти безумным смехом.
— Ты отказываешься от свободы? Добровольно? Ты понимаешь, что этот шанс предоставляется один раз в жизни? Только сегодня, только здесь, на этом помосте!
— Я понимаю, — голос Виктории звучал ровно. — Но я молодая. Я сильная. Я смогу пережить еще одну зиму в цепях, если понадобится. А он — нет.
Она кивнула в сторону старика. Свен стоял сгорбившись, и его мутные глаза наполнились слезами, которые он из последних сил пытался сдержать.
— Кто он тебе? — спросил Хальвар. В его голосе уже не было ни ужаса, ни удивления, только холодное, прагматичное любопытство. — Отец? Дед? Кто?
— Он спас мне жизнь, — ответила Виктория просто. — Он не дал мне сломаться. А теперь пришло время отдать долг.
Работорговец покачал головой, и на его лице появилось выражение не то сожаления, не то презрения.
— Ты глупа, девка. Сентиментальна и глупа. Ты отдаешь свою свободу за призрак. Посмотри на него! — Хальвар широким жестом указал на Свена. — Он и свободным не переживет эту зиму. Такой старый и немощный. Кому он нужен? Работник из него не выйдет. Никто не даст ему кров и еду просто так. Его свобода — это смертный приговор, подписанный тобой. Он умрет под забором от голода и холода еще до сильных морозов. И все, за что ты сражалась, окажется бессмысленным.
Его слова, циничные и жестокие, повисли в воздухе. В толпе стало тише. Люди перестали кричать и перешептывались, ловя каждое слово. И я поняла, что он, возможно, прав. По-своему, к моему ужасу, прав.
Я не могла сдержаться. Я повернулась к Харальду, который все также стоял рядом, молчаливый и наблюдательный.
— Это правда? — спросила я шепотом. — Он говорит правду? Старых… таких как он… никто не берет?
Харальд медленно перевел на меня взгляд. В его глазах не было осуждения, только холодная, тяжелая правда.
— Да, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отдавалось в моем сердце ледяным ударом. — На тяжелую работу берут сильных и молодых. Старые и немощные… они обуза. Они никому не нужны. Его судьба, если он выйдет отсюда один, будет еще горше, чем в цепях. По крайней мере, в цепях его будут кормить, пусть и скудно, чтобы он мог работать.
Меня охватило жгучее чувство несправедливости, смешанное с отчаянием. Я снова посмотрела на Викторию. Она слушала слова Хальвара, и на ее лице не было ни сомнения, ни страха. Только твердая, непоколебимая решимость.
— Тогда… тогда она все равно останется рабыней? — выдавила я, чувствуя, как горло сжимается. — После всего этого? После этой победы?
Харальд не успел ответить. Его спокойствие, наконец, лопнуло.
Он шагнул вперед, и толпа перед ним расступилась, как вода перед носом корабля. Его движение было настолько властным и неоспоримым, что даже шум окончательно стих. Все взгляды устремились на него.
Он подошел к самому краю помоста и посмотрел на Хальвара. Не на Викторию. На торговца.
— Хальвар Толстый, — голос Харальда прозвучал негромко, но с такой металлической твердостью, что торговец вздрогнул и выпрямился, как по струнке. — Твоя арифметика верна. Но ты забываешь одну переменную.
Конунг снял с пояса тяжелый кожаный кошель, туго набитый, и бросил его к ногам торговца. Кошель с глухим, но сочным звоном ударился о доски.
— Я выкупаю их обоих. Девушку и старика. По твоей же цене. Или у тебя есть возражения?
Хальвар Толстый смотрел то на кошель, то на бесстрастное лицо конунга, то на Викторию. Его собственная логика, только что казавшаяся такой железной, рассыпалась в прах перед простой силой и волей. Он открыл рот, закрыл, покраснел, побледнел и, наконец, быстро наклонился,
