подхватил кошель.
— Нет, мой конунг, — пробормотал он, почти кланяясь. — Никаких возражений. Они… они твои.
Он сделал резкий жест надсмотрщикам. Те поспешно отцепили Свена от общей цепи и подвели его, дрожащего и неверящего, к Виктории.
— Выпиши Свену вольную, — приказал конунг, и работорговец еще сильнее выпучил глаза от удивления.
Виктория стояла на помосте с вывихнутым плечом и окровавленной губой и смотрела не на Хальвара, не на кошель, а прямо на Харальда. В ее темных глазах на миг вспыхнула искра.
— Не такой подарок я хотел тебе сделать, Гертруда, — произнес мужчина, вернувшись ко мне. — Но, видимо, так тому и быть.
— Что ты хочешь этим сказать? — я удивленно уставилась на мужчину.
— Девушка идет к тебе в услужение, а старика определим в усадьбу работником, — произнес Харальд суховато. — Идем, — приказал он, и мы все трое послушались его и пошли с рыночной площади.
Мы шли через рыночную площадь. Люди шептались, указывали пальцами, но никто не осмеливался подойти ближе. Харальд шагал впереди, широко и уверенно, и его спина казалась мне нерушимой стеной.
Виктория шла следом, прихрамывая, прижимая вывихнутую руку к груди. Свен плелся за ней, все еще не веря до конца, что его действительно отцепили от общей цепи. Я замыкала шествие.
Холодный ветер продувал насквозь. Я поежилась и посмотрела на Викторию в рваной рубахе, босую, с посиневшими от холода губами. Она дрожала, но не жаловалась, не просила. Только сжимала зубы и шла.
Я не раздумывала. Просто стянула с себя плащ, тот самый, что дал мне Харальд, и накинула ей на плечи.
— Что вы?.. — Виктория дернулась, попыталась остановиться, сбросить ткань. — Не надо, госпожа, вы простудитесь. Я не могу…
— Можешь, — оборвала я ее тверже, чем собиралась. — И не спорь. Ты вышла на бой, ты победила.
Она замерла, глядя на меня с чем-то средним между удивлением и благодарностью во взгляде. Ее пальцы, дрожащие и грязные, сжали края плаща.
— Спасибо, — выдохнула она едва слышно.
Я кивнула и пошла дальше, стараясь не показывать, как самой мне стало зябко без теплой ткани.
Но Харальд заметил.
Он шел впереди, не оборачиваясь, а потом вдруг резко остановился и повернулся. Его глаза прошлись по мне с ног до головы, затем скользнули по Виктории.
Он не сказал ни слова. Просто одним быстрым и плавным движением снял с себя тяжелый, темно-синий, отороченный мехом плащ и накинул мне на плечи.
— Не смей больше так делать, — сказал он тихо, с легкой хрипотцой. — Ты замерзнешь.
— Но она…
— Я сказал, не смей.
Ткань плаща была тяжелой, теплой, пропитанной запахом дыма, кожи и… им. Я утонула в этом аромате на мгновение, и когда он поправлял складки на мне, его пальцы на миг сжали мое плечо. Тепло его ладони проникло сквозь ткань, обожгло кожу, и я почувствовала, как по спине пробежала горячая волна. Мое сердце пропустило удар и потом забилось быстрее. Так гулко, что мне показалось, его слышно всей площади.
Он стоял слишком близко. Его лицо было в нескольких дюймах от моего. Я видела золотые крапинки в его серых глазах, легкую небритость. И в этом взгляде было что-то такое, отчего внутри меня все перевернулось. Жар заполнил грудь, поднялся к щекам.
Я почувствовала, как запылали мои уши.
— Пойдем, — сказал он коротко, отпуская мое плечо, и отвернулся, снова становясь тем самым властным, несгибаемым конунгом.
Но я успела заметить легкую тень, скользнувшую по его губам. Кажется, он улыбнулся.
Я шла следом, укутанная в его плащ, и чувствовала себя так, будто меня обняли. Хотя он уже отошел, его тепло все еще жило на моих плечах.
В усадьбу мы вошли через задний двор, где располагались хозяйственные постройки. Внутри пахло травами, луком, печным жаром и дрожжами. Пахло домом.
Хельга стояла у длинного стола, разминая тесто. Увидев нас: конунга, меня в его плаще, окровавленную девушку и дрожащего старика, — она приподняла одну бровь. Выразительно, с немым вопросом.
Харальд перехватил ее взгляд и коротко ответил на незаданный вопрос:
— Это Виктория. Она теперь служит Гертруде. А это Свен — он будет работником в усадьбе.
Хельга ничего не сказала. Она медленно вытерла руки о фартук, оглядела обоих, и в ее взгляде мелькнуло одобрение.
— Костоправа приведите, — приказал Харальд одному из служек, который тут же сорвался с места. — И материи чистой для перевязки принеси.
Он указал Виктории и Свену на небольшой стол в углу, грубо сколоченный, но крепкий. Они неуверенно сели, словно боясь, что их сейчас прогонят.
Хельга повернулась к кухонным девушкам:
— Живо! Несите еду. Похлебку горячую, хлеб свежий и медовухи промочить горло и согреть кости. И побыстрее!
Она глянула на меня, и я заметила, как в уголках ее губ дрогнула тень теплоты. Но вслух она не сказала ни слова. Только покачала головой и вернулась к тесту. Будто каждый день у нее на кухне происходило нечто подобное.
Я стояла и смотрела, как Виктория подносит к губам дымящуюся кружку медовухи. Как Свен дрожащими руками берет ломоть хлеба. Как одна из работниц подкладывает им еще, приговаривая что-то себе под нос.
Я стояла и смотрела, как девушка жадно прихлебывает медовуху, и мне стало не по себе. Она дрожала всем телом, хотя в доме было тепло. Кровь запеклась на её запястьях, на щеке темнел синяк, а костяшки пальцев были разбиты в мясо. Она даже ложку держала неуклюже, левой рукой, которую не вывихнула.
Я шагнула к ней.
— Виктория, — позвала я тихо.
Она подняла голову. В её глазах цвета летнего неба мелькнула настороженность, но тут же сменилась чем-то вроде преданности. Так, наверное, смотрят на того, кто вытащил тебя из петли.
— Да, госпожа?
Я обернулась к Хельге, которая месила тесто так, будто от этого зависела судьба всех земель конунга.
— Госпожа Хельга, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — ей нужна баня. Ей нужна чистая одежда. Я… я прошу позволения отвести её в мыльню.
Хельга оторвалась от теста и посмотрела на меня долгим, испытующим взглядом. Она видела меня насквозь, я знала это ещё с первой нашей встречи. И сейчас я чувствовала, как она взвешивает каждое моё слово.
Но она лишь усмехнулась, будто я сказала что-то забавное, и кивнула одной из служанок:
— Эльза, протопи баню для девки. И из моих запасов принеси чистое льняное платье, то, что со шнуровкой на груди, и полотенце.
— И согрей воду, — добавила я тихо, но Хельга меня услышала.
Она фыркнула, но в её взгляде мелькнуло одобрение.
Внезапно за спиной раздался голос — низкий,
