на ложе из камня. Не хотел Ворон, чтобы было его детям тут страшно и неуютно, и потому создал в стенах картины старых дней — как начинался дом Гёттенхольд, и до дней сегодняшних — как вернулся он с Лортаха и как началась история темных родов на Тидуссе. Будут темные короли приводить сюда детей, а им будет интересно разглядывать картинки. А чтобы не уставали дети, сделал он и скамьи из обсидиана, и столы под поминальный пир, и источник вывел сюда, чтобы шумел он весело, а пах тот источник медом и сырой землей.
И тайный выход из той глубокой пещеры он сделал в грот над морем, скрыв его от глаз людских. Только несущие королевскую кровь смогут увидеть тот вход.
Можно было бы и усыпальницу переместить к дворцу. Но раз уж судьба упокоила его здесь, здесь его место. Да и людям, приходящим сюда в его сезон, нужно чудо и нужно исцеление. А еще здесь, глубоко под землей, слышен был мерный шум моря, тяжело ударявшегося о берег, и он знал, что хотел бы спать под этот шум вечно.
А еще в одном из частных музеев нашел он свой посох с серебряным набалдашником и без стеснения выкрал его, оставив на его месте золотой самородок. И пусть члены семьи были потомками человека, убившего его за этот посох, они не были в этом виноваты.
А Жрец слишком много в свою жизнь погубил невиновных, чтобы добавить к ним еще несколько жизней.
* * *
Нарриви, 8 утра. В Инляндии 22 часа предыдущего дня.
— Как и не было этих тысяч лет, да, брат? — громыхнуло позади. Слуги, неслышно этим ранним утром принесшие господину молока и меда с лепешками и только-только привыкшие, что их не превратят в прах за пыль на подоконнике (но старавшиеся это не проверять), замерли у стен, отразивших красные всполохи.
Бог смерти совсем по-человечески вздохнул, подавляя желание обернуться вороном и клюнуть братца в макушку, и повел рукой.
— Идите, — приказал он, добавив в голос мягкости. Когда не добавлял, впечатлительные тидуссцы валились в обмороки.
Слуги выскользнули из покоев, а Корвин обернулся. На подоконнике, освещенный солнечными лучами, расплавив собой стекло, которое еще сам первый Гёттенхольд научился плавить и вставлял в окна, сидел Красный брат и насмешливо глядел на него.
— Соскучился? — осведомился темный бог, потягиваясь — человеческое тело приятно хрустнуло в затекших местах. — Или подраться хочется, а не с кем?
— Второе, — сверкнул глазами Иоанн. — Михаила подразнил, но у него только меды пошли, отмахнулся. Дите медвежье пестует, воркует, как с лялькой. Степен он больно, того и гляди на время кроме своего сезона в спячку начнет укладываться. Желтого вызывай не вызывай, он выше этого. Сказал, готов сразиться в поэтическом поединке, а он же победит, ты знаешь… Да и с Сереной он сейчас, — брат хмуро кашлянул. — Белый никогда не против был, но он материнскую сиську сосет. Остался только ты. Или ты против?
— Я за добрую драку, но не сейчас, — мрачно отозвался Черный. — Или ты запамятовал, каково это — править? Люди-то попроще мыслят, что король только на троне красиво сидит, пирует, девок жмет да на жеребце в закат во главе армии скачет. Подожди, брат, письмо завершу и разомнемся, а то невмоготу мне уже. И радостно, что жив и в сердце мира своего, и силу свою вкушаю со счастием, а дела королевские как были дурны да муторны, так и остались. Но надо делать.
— Торопишься, — протянул Воин с пониманием.
— Тороплюсь, — признал Ворон. — Кому бы не достался трон после того, как я уйду на перерождение, надо ему уже крепкое государство оставить, отец я народа или кто? А если удастся оставить тому, в чьем я теле, то рад он точно не будет. И так я у него в долгу, а еще больший долг хочу навесить. И нужно чтобы все работало, как в садах Желтого брата, чтобы не соскочил и вывел мне новую династию. Поэтому и вникаю во все, брат.
Красный хохотнул.
— Я проще все решал. У меня на правление советники были, а я воевал, — напомнил он. — Потому и Рудлог крупнейшая страна мира. А советники знали — ежели что не то натворят — голову с плеч. Полезно, брат. А что пишешь-то?
— Письмо, — с бесконечным раздражением повторил Корвин и запустил руку в рыжие волосы. — Волей моей призываю детей моих. Письмо это размножат и передадут главам темных родов. А уже они передадут другим моим детям.
— Так приснись всем и во сне свое повеление озвучь, — удивился Красный и захохотал, увидев мрачный взгляд брата. — Точно же! Ты же обещание нам дал, что там, где можно обойтись человеческими средствами, ты божественной силой пользоваться не будешь! Тяжко себя ограничивать-то, да? Но и весело, согласись? Я иногда так аскезу на себя беру, по Туре хожу… Кстати, был на Туне, растет все, сердце радует…
Бог смерти отвернулся и продолжил писать письмо.
— Махараджа нашел мне дивных поваров, — проворчал он. — Если хочешь отведать местных кушаний, иди сам на кухню, только слуг мне не распугай. Тебе понравится здешняя пища, пряная, мяса много. А я закончу и следом сойду.
Красный беззлобно усмехнулся.
— Не страшись, братец. Странником обернусь. Старая забава — проверять, насколько люди милосердны, да? И тебе полезна, чтобы твое тело однажды с кинжалом в глазу не проснулось. Тебе не повредит, но люди иногда те еще дураки.
— Как и мы, — буркнул Жрец.
— Твоя правда, — не стал отрицать Воин. — Но все ума набираются. И мы тоже. Что же, — он спрыгнул на пол и неуловимо быстро оказался у двери. — Пойду повеселюсь, пока жду тебя.
— И окно выплавь обратно, — буркнул Жрец.
Красный только начал таять огнем, как вдруг задрожало пространство вокруг хрустальным чистым звоном, словно они оказались у Желтого в садах.
— Вот сейчас начнется, — проворчал вновь собравшийся в себя Воин, даже с какой-то гордостью и со смешинкой глянув на брата. — Как в Инляндии вечер, у меня уж в голове заранее звенит, а еще и месяца, как она читает, не прошло. В тебя упрямством же, да? Как думаешь, может, попросить Серену влюбить ее в кого другого?
«Триединый же заповедал, что ежели
