она. Ее голос не так суров, как изгибы ее губ; нет, в ее тоне есть ностальгическая грусть, отчего я сжимаю ее запястье чуть сильнее.
— Эта… ситуация… между нами, Мерси, — осторожно отвечаю я, — ее нужно обсудить.
Она пытается выдернуть руку из моей хватки, но я не поддаюсь.
— Я устала, Вольфганг.
— Солнце едва зашло, — возражаю я сквозь стиснутые зубы. Ее рука обмякает, выражение лица сменяется на что-то непонятное. — Я знаю, ты предпочла бы проигнорировать это, но мы не можем вечно избегать разговора. Боги не позволят.
Почувствовав, что сейчас она не убежит, я отпускаю ее, и она тут же скрещивает руки.
— Ты и правда веришь этим двоим? — с сухим смешком говорит она. — Джемини процветает на хаосе, а Константина так же обожает смуту, как и он.
— Согласен, — медленно произношу я, проводя рукой по бороде. — Но… — Мерси напрягается, ее глаза фокусируются на точке где-то позади меня, губы сжаты в тонкую линию. — Ты не можешь отрицать, что… — я переминаюсь с ноги на ногу. — Что в их предположении может быть доля правды.
Ее взгляд снова фокусируется на мне.
— Правды? — говорит она, и в ее тоне звучит намек на недоумение. — Что план богов в том, чтобы мы… — она спотыкается на словах, ее руки плотнее прижимаются к груди. — Чтобы были… — ее глаза расширяются, но она так и не заканчивает фразу.
Я позволяю тишине заполнить пробелы за нее. Пожимаю плечами. Этот жест такой же неуверенный, как и я сам сейчас.
Сердце стучит сильнее.
— Я зарёкся ненавидеть тебя, Мерси, — тяжело вздыхаю, вспоминая последние несколько недель, проведённых вместе. Я делаю шаг навстречу ей, задевая пальцами подол её короткой чёрной юбки. Её взгляд такой же напряжённый, как и мой. Я наклоняюсь к её уху. — И все же, — шепчу я, прежде чем прикусить ее мочку. Ее дыхание замирает, тело расслабляется, прижимаясь ко мне, плечи опускаются. — Звук твоих хриплых стонов преследует меня в каждый момент бодрствования.
Ее руки впиваются в отвороты моего пиджака, лоб мягко опускается на мое плечо, словно лист, медленно падающий на землю в свежее осеннее утро. Я вдыхаю ее аромат. От него кружится голова и обостряется желание.
Наконец она говорит. Ее голос тих, словно она боится, что ее подслушают сами боги.
— Только у одной могут быть для нас ответы.
—
Я не ступал в Лотерейный зал с тех пор, как столкнул Мерси в жертвенную яму и выбежал оттуда, пылая праведным гневом.
С тех пор прошло пять недель.
И даже после всего недавнего между нами, я не стыжусь своего поступка. Она заслуживала куда большего, чем просто падение на груду старых костей и сломанную руку.
И вот мы здесь. Снова там, где все началось.
И как же все изменилось.
Но…
Что-то в словах Джемини отзывается правдой. Возможно, Мерси просто поддавалась подсознательному желанию, заложенному в нее нашими богами. Возможно, исход Лотереи был лишь судьбоносной развязкой чего-то гораздо большего, чем мы двое. Больше, чем все мы.
— Так мы просто… ждем? — бормочет Мерси, медленно ступая на обсидиановую платформу.
— Это лучший из вариантов, — отвечаю я, засунув руки в карманы и следуя за ней. — Надеюсь, она поймёт, что нам нужна аудиенция.
— Звучит слегка нереалистично.
— И это говорит та, что откликается на зов смерти, — парирую я мимоходом.
Мерси поворачивается ко мне, смотря с легкой долей насмешки.
— Что? — спрашиваю я. Она пожимает плечами, обводя взглядом зал, и на её губах появляется едва заметная улыбка. — Вспоминаешь свой переворот, Кревкёр? — спрашиваю я с удивительной легкостью.
— Что теперь? — голос Оракул отдается эхом от стен, и меня охватывает нелепое желание пригнуться и спрятаться, но я сдерживаюсь и не двигаюсь с места.
Мы видим ее стоящей у двери, руки скрыты в рукавах, лицо выражает все то же недовольство.
Быстрыми шагами Мерси подходит и встает рядом со мной. Не могу не задаться вопросом, исходит ли это из бессознательного желания казаться более едиными.
— Мы хотим… — Мерси прочищает горло, на лице явственно читается беспокойство. — Совета.
Оракул делает несколько шагов в нашу сторону, но сохраняет дистанцию.
— Если это касается вашего недавнего… взаимодействия, — начинает она резко, мечась взглядом между нами. — Я думала, что достаточно ясно выразилась во время Лотереи.
Я не могу скрыть удивления, моя рука находит запястье Мерси. И все же, чувствую себя слегка идиотом за то, что вообще допускал мысль, будто Оракул еще не знает.
— Что именно вы имеете в виду? — медленно говорю я, и в моем голосе звучит трепет.
Оракул с легким пренебрежением выдыхает, прежде чем заговорить.
— Вы будете править вместе.
Мерси издает шокированный смешок и отступает на несколько шагов, словно от физического толчка. Мое сердцебиение учащается, пока я осторожно перевариваю ее слова и то, на что она намекает.
— Вы хотите сказать… — мои слова обрываются, разум разлетается на осколки.
— Я знала о вашем союзе задолго до ваших рождений. Будьте благоразумны и помните: боги не ошибаются.
Теперь моя очередь издать недоверчивый смешок, я провожу рукой по лицу, в голове у меня полный бардак.
Мерси сходит с платформы, приближаясь к Оракул, будто близость к ней как-то поможет справиться с головокружительным эффектом, который она, скорее всего, испытывает. Именно это испытываю я. Как будто на невидимой привязи, я следую за ней.
— А как же божественный закон, что запрещает это? — говорит Мерси с настойчивостью. — Был ли он вообще реальным? Имел ли он когда-либо значение?
Губы Оракула сжаты в тонкую линию, взгляд непоколебим.
— Да. Теперь нет.
Мерси фыркает и в отчаянии разводит руками.
— Какой тогда был во всем этом смысл, кроме как держать нас под своим каблуком?
Оракул наклоняет голову, прищуриваясь.
— Откуда, по-твоему, берется твоя жажда абсолютной власти, дитя? — сурово говорит она. — Неужели ты забыла, по чьему образу была сотворена?
Мерси захлопывает рот, явно ошеломленная. Ее взгляд вонзается в мой, затуманенный ужасом и смятением. Я борюсь с желанием притянуть ее к себе.
Я снова сосредотачиваюсь на Оракул.
— Мы единственные, на кого это не распространяется?
Оракул слегка качает головой.
— Боги вступают в новую эру Правитии. Этот закон был отменен, — она окидывает нас обоих взглядом. — Вы и ваше будущее потомство будете ответственны за плавный переход в эту эпоху.
Более не проронив ни слова, она разворачивается и выходит из зала, оставив нас оставив нас в оцепенении от того, что мы только что услышали.
38
—
ВОЛЬФГАНГ
Сезон поклонения начался три дня назад, в день зимнего солнцестояния. Он повторяется
