царапаться, как дикая кошка? Или, может, призовёшь своего рогатого друга? Тот был повеселее.
Он сделал резкое движение, имитируя бросок мешка на каменный пол. Это было последней каплей. Предательство, ложь, угрозы — всё это я ещё могла как-то выносить. Но угроза ему, тому, кто был беззащитен и доверял мне…
Из моих сжатых кулаков, помимо моей воли, вырвались снопы коротких, багровых, ядовитых искр. Они с шипением рассекали воздух, оставляя после себя запах озона и палёной пыли. Громоздкая ваза, стоявшая на соседней консоли, с треском лопнула, осыпаясь осколками.
— Ага! Вот оно! — торжествующе, почти ликующе крикнул Каэлан. — Я знал! Наконец-то!
И прежде чем я успела что-либо понять, он с силой, на которую, казалось, был не способен, швырнул дёргающийся мешок не на пол, а в ближайшее высокое арочное окно с витражным стеклом. Раздался оглушительный, хрустальный грохот. Осколки цветного стекла, словно слезами, брызнули во все стороны, и маленький свёрток исчез в чёрной бездне ночи за окном.
— Мартин! — мой крик был нечеловеческим, полным такого всепоглощающего отчаяния, боли и ярости, что он на мгновение заглушил музыку и гул в зале. Вся моя сущность, всё то тёмное, дикое, необузданное, что Вельда высвободила во мне, рванулось на волю с такой силой, что каменные стены задрожали. Тёмная, вихревая энергия, цвета грозовой тучи, окаймлённая багровыми молниями, заплелась вокруг меня, поднимая с пола пыль и клочья платья. Я была готова смести его, смести всё на своём пути, разрушить эту проклятую академию и всех в ней.
— Караул! Помогите! Остановите её! Она совсем обезумела! — рядом раздался пронзительный, идеально поставленный крик, полный притворного, леденящего душу ужаса.
Я обернулась. В дверях зала, озарённая светом сотен свечей, стояла Мариса. Её лицо было бледным, глаза неестественно широко раскрыты, одна рука в драматическом жесте была прижата к груди. Она была картинкой невинности, застигнутой врасплох чудовищем.
— Она нападает на студентов! — голос её звенел, разносясь по коридору. — Она в ярости! Она хочет всех убить! Смотрите! Смотрите на неё!
Двери зала распахнулись настежь, и в коридор хлынула волна гостей — напудренные аристократы в парче и шёлке, магистры в тяжёлых парадных мантиях, смущённые и перепуганные студенты. Все они увидели меня: стоящую в центре хаоса, с искажённым от ярости и горя лицом, с тёмной, бушующей магией, клубящейся вокруг, как предвестница бури, с разбитым окном за спиной, из которого тянуло холодом ночи.
Но прежде чем эта буря вырвалась наружу и смела всё, между мной и Каэланом возникла высокая, тёмная, незыблемая фигура. Рихард. Он не смотрел на меня с гневом или осуждением. Его взгляд был странным. Сосредоточенным. Твёрдым. И в самой его глубине таилось что-то, что я не могла разглядеть — не жалость, нет, что-то иное.
— Ясмина, — его голос прозвучал негромко, но с такой неоспоримой, властной силой, что вихрь энергии вокруг меня дрогнул, потерял фокус. — Остановись. Всё кончено. Опусти руки.
— Но он… — я задыхалась, слёзы текли по моим щекам ручьями, смешиваясь с пылью. — Мартин… он…
— Тише, — он сказал это мягче, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее понимание. — Доверься мне. Всё уже решено.
Его спокойствие было ошеломляющим. Оно действовало как ушат ледяной воды на моё разгорячённое сознание. Магия во мне заколебалась, пошла на спад.
— Рихард, осторожно! Ради всех богов, отойди от неё! — закричала Мариса, пробираясь вперёд сквозь толпу, её лицо было залито «искренними» слезами. — Она не контролирует себя! Она опасна! Это тёмная магия! Её нужно немедленно изолировать, пока она не убила кого-нибудь!
И тут из толпы, медленно, с насмешливым, скрипучим смешком, вышла ещё более неожиданная фигура, чем разъярённая студентка с магией.
— Опасна, говоришь? — проскрипела Вельда. Она была в своём самом «нарядном» грязном платье, с паутиной в волосах и с тем же самым, вечно недовольным выражением лица. Она остановилась и уставилась на Марису с таким нескрываемым, глубинным презрением, что та инстинктивно отступила на шаг, будто от удара. — О, да, дитя моё, опасность тут определённо есть. Но исходит она, уверяю тебя, не от неё.
В зале воцарилась гробовая, оглушительная тишина. Все замерли, заворожённые зрелищем: разгневанная девушка, ректор, прикрывающий её собой, рыдающая «невеста» и старая, страшная ведьма, появившаяся словно из-под земли.
— Эта девица, — Вельда ткнула своим костлявым пальцем в меня, — всю свою сознательную жизнь проходила в оковах покруче тюремных. В её медальон, подарок покойной матери, было вплетено заклятье подавления воли и магического дара. И поверх — ещё одно, очень изящное, очень тонкое. Заклятье подмены судьбы. Кто-то очень хотел, чтобы она оставалась серой, незаметной мышкой, пока другая блистала в украденном свете.
Она медленно, как хищник, повернулась и уставилась на Кларису, которая стояла на пороге зала, бледная как смерть, с лицом, на котором застыла маска ужаса.
— Ты, матушка, большая мастерица по зельям и тихим, грязным ритуалам. Небось, у своей дочки все способности таким же манером «развивала»? Украсть силу у одной дочери и подсунуть её другой, выдав за «истинную пару» дракону… — Вельда покачала своей страшной головой. — Это даже для меня, старой грешницы, цинично. Шедевр чёрного искусства, ничего не скажешь. А как ты от матери девчонки избавилась? Не хочешь рассказать?
Крики, возгласы негодования и ужаса прокатились по толпе. Клариса, увидев, что все взгляды обращены на неё, попыталась бежать, отступая вглубь зала, но путь ей тут же преградили стражники в начищенных до блеска кирасах и с гербами на плащах. Рихард, оказывается, подготовился ко всему.
— Ложь! Это всё гнусная ложь и наговор! — визжала Мариса, но её голос, полный истерики, тонул в нарастающем гуле возмущённой толпы. — Эта ведьма сама всё подстроила! Она хочет опозорить нашу семью!
Но её слова уже никто не слушал. Стражники, получив от Рихарда короткий кивок, взяли под руки и её, и её мать. Лицо Кларисы было искажено гримасой животного страха, а Мариса рыдала — на этот раз, возможно, самыми настоящими слезами ярости и отчаяния.
Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя, как рушится тот самый мир, что так долго, так жестоко давил на меня. Правда. Горькая, уродливая, шокирующая правда вышла наружу, и под её светом рассыпались в прах все иллюзии, все интриги. Я чувствовала не триумф, а огромную, всепоглощающую пустоту и усталость. Словно я годами тащила на себе неподъёмный груз, и вот его внезапно сняли, и я
