взгляд на Агриппину, рассудив, что хозяйка тут же и передумает.
А она знай хохочет:
– Ну точно наш малый! Оставайся, работничек. Пропадёшь ведь иначе! Да не подбирай, всё одно сейчас на закусь расхватают. Иди лучше оладьи есть – вон тощий какой!
Агриппина была не просто замечательной женщиной, а самой чудесной на свете! По крайней мере, я была в этом уверена, когда она специально для нас растопила баню. Мужчин погнали париться первыми, пока самый жар. Я бы в только что натопленной берёзовыми поленцами комнатушке долго не усидела, а всё одно завидно. Зато после, когда чуть выстудится, самое то. Можно будет вдоволь погреться на скамьях, устланных листьями малины и чабрецом. А уж сосновый дух от деревянного сруба я и сейчас чуяла.
Мужчины с радостными воплями носились от бани к запруде с ледяной водой и обратно, брызгались, отфыркивались и радовались, как мальчишки. Я только и успевала что беспокоиться за порезанную руку мужа. А ему хоть бы хны – уже и перевязь снял. Мужики… Мы не то. Мы женщины взрослые умные и степенные. Подобным образом себя вести негоже.
– Как напаримся, тоже сиганём в водичку разок, – подзадорила Агриппина.
– Ещё бы! – я уж решила, что одна здесь дитё малое.
Меня совсем разморило на горячей скамейке, когда Агриппина грозно перекинула берёзовый веник из руки в руку.
– Ну-тка, дочка, поворотись!
Мне стало боязно. Тут невелика разница попарит или выпорет. И я как-то сразу вспомнила, что не извинилась перед прекрасной женщиной за давешнюю обиду. Я на всякий случай отодвинулась к дальнему углу, но долго не просидела – жар от камней шёл невыносимый.
– Агриппина, – робко начала я.
– Чегось?
– Я тут вдруг поняла, что не извинилась за один давний проступок.
– Ась? – Агриппина хлестала себя веником и, кажется, вовсе не интересовалась моей повинной. Брызги и листья летели во все стороны, тело так и наливалось живительной силой.
Я сняла с ноги прилипший листок, переложила на скамейку, аккуратно расправила.
– Я когда в прошлый раз у вас гостила, невольно подслушала разговор с городничим…
– Тьху на него! – веско заявила женщина.
О покойниках, конечно, либо хорошо, либо ничего. Но тут грех не согласиться:
– Тьху-то оно тьху, – подтвердила я, – но я тогда не весь разговор поняла и решила…
– Ну чего, не томи? – ага, всё-таки заинтересовалась!
– Ну… что вы с ним в сговоре и хотите Тихона убить…
– Чего-о-о-о?!! – взревела любящая жена. Веник в её руке взметнулся палицей. Вот сейчас огреет дурёху хорошенько и правильно сделает.
– Я потом поняла, что вы не при чём, – перепугалась я, – но Тихона мы два дня охраняли… А в ночь, когда его наёмники попытались зарезать, я сообразила, что у вас просто ухажёр был без меры настойчивый.
Агриппина огрела себя со всей силы веником и залилась грудным смехом:
– Тихона? Охранять?! Милая, да он сам кого хочешь сожрёт, ты не смотри, что выглядит мирным!
– Ну, в этом я тогда тоже убедилась.
– Ага, муж рассказал. Испугалась небось?
Я пожала плечами:
– Да не особо. Человек-то он хороший. Ну и что, что оборотень? Плеваться ему вслед теперь, что ли?
– Это ты, девка, умная, – одобрительно кивнула Агриппина, – эти оборотни, они подчас куда добрее людей. А уж по ночам какой защитник!
– Ну да, – осторожно согласилась я, – волк пострашнее собаки будет…
Агриппина посмотрела на меня, хлопая мокрыми ресницами, да как захохочет!
В Запруду мы всё-таки прыгнули. И отогревались потом ещё чуть не четверть суток, в чём нам сильно помогла припрятанная Агриппиной медовуха – не чета тем, что подают обычным гостям. С мужьями, как они не просили, не поделились.
Старый оборотень не обращался уже очень давно. Когда у тебя семья, меньше всего хочется рисковать счастливой жизнью. Особенно чужой. Слишком многие поплатились за их тайну. Поэтому он ушёл из стаи. Поэтому многие годы жил как человек, не позволяя инстинктам взять над собой верх. Да, сладкая ночь порой манит лунной дорожкой, просит вырваться за границы города, умчаться в лес и кататься в прелых листьях, пугать робких мышат. Но под боком доверчиво сопит жена. Человеческая женщина, которую он любит больше всего на свете и ради которой сам готов оставаться человеком. Благодаря которой он им остаётся. Конечно, она знает. Глупо было бы ей не сказать. И она любит его, несмотря ни на что. Любила бы, даже если бы пришлось, как сородичам, скрываться по норам и пещерам. Но он тоже любит. И хочет устроить ей жизнь, о которой может мечтать человеческая женщина.
Он дал себе волю лишь однажды. И долго молил богов, чтобы мальчишка-оборотень оказался не настолько молод и глуп, чтобы выдать старика. Но волчонок был понятливым – выжил и вырос в сильного зверя. Приятно посмотреть. Сейчас наверняка и сам способен унюхать сородича, может, даже в человеческой форме. Но теперь он поумнел и ищет мирной жизни, а не приключений. У него ведь тоже есть жена.
– Она так от тебя и не отказалась, – заметил Тихон, наполняя две кружки пряным вином. Пахнет почти как ночной лес.
Серый усмехнулся, принимая кружку:
– Иногда мне кажется, что она ладит с волком лучше, чем я.
Тихон пригубил вино, но так и не сделал глоток. Глубоко вздохнул – так человек успокаивался бы, но волк вынюхивал, не подслушивает ли кто.
– От кого вы бежите? – наконец спросил он.
– Понял, да? – Серый ухмыльнулся углом рта и осушил кружку до дна.
– Я тоже был молодым. И был даже глупее, чем ты сейчас. Кто на вас охотится? – Серый печально посмотрел на дно опустевшей тары, но Тихон не торопился наполнять её вновь, не получив ответа. – От нас они ничего не узнают, не бойся.
Молодой волк ухмыльнулся. Конечно, собрат не выдаст его. Но и знать лишнего ему не надо. Для собственного блага. И для блага его жены.
– Есть тут один…
– Так уж и один?
– Сумасшедший – один. Но он очень убедителен и каждый раз находит тех, кто ему верит. Или, по крайней мере, желает убедиться. Ты не хочешь знать его имени, – твёрдо закончил он.
– Его имя мне ничего не даст. Но его запах может позволить помочь вам.
Тихон задумчиво рассматривал вино цвета чужой крови.
– Это не твоя битва. У тебя счастливая жизнь и ты не должен её менять.
– Ты благородный волк, – старый оборотень вдруг показался на удивление уставшим. От добродушного весёлого Тихона не осталось и следа. Серый видел лишь обессилевшего мужчину, который не готов положить жизнь за других, – твой отец гордился бы тобой.
Серый
