и чувствовала себя в безопасности.
Солнечный луч пробился сквозь кроны, и в нем закружились бабочки. Маленькие и синие, их крылья ловили свет, пока они проплывали мимо. Она смотрела, как они танцуют в золотистом воздухе, и ее грудь болезненно сжалась.
Странно, что ей понадобился пришелец, чтобы увидеть Землю такой. Чтобы увидеть в природе нечто большее, чем просто фон, большее, чем пространства между местами преступлений, залами судов и офисами с люминесцентным освещением. Она прожила всю свою жизнь на этой планете и никогда не останавливалась, чтобы посмотреть, как бабочки парят в утреннем свете.
Глаза защипало. Горло перехватило.
Ей захотелось плакать.
Не от грусти. От облегчения, от разрядки, от того, что кулак, который она сжимала годами, наконец-то разжался. Слезы навернулись и она позволила им пролиться — безмолвным и теплым на ее щеках.
Рука Макрата на ее талии напряглась. Через связь она почувствовала его беспокойство; импульс тревоги, вопрос без слов.
— Я в порядке, — сказала она. Голос прозвучал хрипло. — Я в порядке. Я просто…
У нее не было слов, чтобы описать свое состояние. И он их не требовал.
Они лежали в рассеянном свете, и она думала о своей семье. Ария, всё еще восстанавливающаяся после операции, вероятно, беспокойная и напуганная, несмотря на сообщения, которые Серафина отправила перед началом Охоты. Анджело, экономящий таблетки для сердца, потому что думал, что этого никто не замечает. Ее мать, ушедшая пятнадцать лет назад и оставившая после себя медицинские долги и дочь, которая слишком рано усвоила, что миру плевать на справедливость.
Она сделала это ради них. Приехала на этот остров, подписала контракт, согласилась охотиться на инопланетного воина — всё это ради них.
Но где-то по пути это стало чем-то большим, чем просто деньги.
— Расскажи мне о них, — его голос прозвучал через переводчик — низкий и грубый; инопланетные щелчки и рокот скрывались под слоем английского. — О своей семье.
Она повернулась в его объятиях, смещаясь так, чтобы видеть его лицо. Он позволил ей это, перехватив ее поудобнее, его хвост размотался и снова обвился вокруг ее икр. Без брони между ними она чувствовала каждый изгиб и плоскость его груди, твердые мышцы под кожей, имевшей свою собственную едва уловимую текстуру. Его черты казались странными в утреннем свете: серо-зеленая кожа, выступающие надбровные дуги, эти темные глаза, наблюдающие за ней с интенсивностью, которая должна была нервировать.
Но это не нервировало. Это был он.
— Моя сестра, — сказала она. — Сводная сестра. Ария. Ей двадцать четыре. Она училась на фармацевта до операции — экстренное удаление щитовидной железы несколько месяцев назад. Она всё еще восстанавливается. Вот почему я здесь. Счета…
Она замолчала. Он ждал.
— И мой отчим. Анджело. Он вырастил меня после смерти мамы. Ему шестьдесят три, у него сердечная недостаточность, и он постоянно пропускает прием лекарств, потому что думает, что я не замечаю, — она рассмеялась, но в этом смехе не было веселья. — Я должна была заботиться о них. Это моя работа. А я не смогла. Я даже не смогла…
Ее голос сорвался. Его рука поднялась, обхватила ее челюсть, а большой палец смахнул слезы, которые, как она только что поняла, всё еще текли.
— Ты пришла сюда ради них, — сказал он. — Ты согласилась охотиться на воина Кха'руун. Ты сразилась с убийцей Кхелар. Ты выжила, — его голос стал тише. — Ты выбрала меня. Ради них.
— Ради них, — согласилась она. — Сначала. А потом…
Она не закончила фразу. Ей и не нужно было. Через связь он почувствовал то, что она не могла сказать.
— А как же ты? — спросила она. — У тебя есть семья? Родители, братья или сестры?
Выражение его лица изменилось. Через связь она почувствовала, как закрывается дверь — не захлопывается, а притворяется с нарочитой осторожностью.
— Меня забрали, — сказал он. — Еще детенышем. Таков путь Кха'руунов. Нас отбирают по способностям, забирают из семей, обучают для нашей цели, — его голос был ровным, он скорее перечислял факты, чем делился воспоминаниями. — Я не знаю своих родителей. Я не знаю, были ли у меня братья или сестры. Это не является частью жизни Кха'рууна.
В груди Серафины заныло. Она знала, что его вид отличается от людей, читала брифинги о кастовой системе и обучении воинов, но слышать это от него — слышать эту тщательно выверенную пустоту в его голосе, чувствовать старую рану, которую он держал на расстоянии, — было совсем другим.
— Это… — она не знала, что сказать. Ужасно? Жестоко? Слова, предназначенные для человеческой системы координат, для человеческих суждений. — Мне жаль.
— Это то, кем я являюсь, — он сказал это просто, без жалости к себе. — Кха'рууны не оплакивают то, чего у них никогда не было. Мы созданы для цели. Эта цель поддерживала меня много лет.
— А сейчас?
Вопрос повис между ними. Через связь она почувствовала, как дверь приоткрылась, совсем чуть-чуть.
— Там были гражданские, — сказал он. Слова давались ему медленно, вытягивались из того места, которое он держал глубоко похороненным; каждый слог сопровождался тихими щелчками его истинного голоса под переводом. — На Центральной станции. Кхелары напали, и я отреагировал. Так, как меня учили реагировать. Насилие было необходимо. Насилие было правильным.
Он сделал паузу. Его челюсти сжались.
— Гражданские не были комбатантами. Они оказались не в том месте и не в то время, и я… — еще одна пауза, на этот раз длиннее. — Я не хотел их убивать. Но насилие, как только оно началось… это было слишком хорошо. Контроль, который я так долго поддерживал, ускользнул. Всего на мгновение. Но мгновения было достаточно.
Серафина слушала. Она не перебивала, не предлагала утешения или осуждения. Она просто слушала и позволяла ему через связь чувствовать, что она рядом.
— Вот почему Жорен организовал эту Охоту. Верховный Арбитр. Он видел, кем я становлюсь. Без связи, без якоря я бы деградировал. Насилие поглотило бы меня целиком, — его глаза встретились с ее. — Я бы стал тем, для уничтожения чего был создан.
— А сейчас? — снова спросила она.
Его рука всё еще лежала на ее лице. Большой палец погладил ее скулу — с нежностью, которая казалась невозможной для рук, созданных для разрушения.
— Теперь есть ты, — сказал он. — Теперь у меня есть якорь.
Тогда она поняла. Поняла, что именно она дала ему, сказав «да». Не просто пару. Не просто связь. Спасательный круг. То, за что можно держаться, когда насилие грозило утянуть его на дно.
Она его спасла.
Это осознание осело в ее груди, тяжелое и теплое. Она приехала сюда в отчаянии, утопая, хватаясь за любую
