мгновение по ментальной связи прошёл мощный, ощутимый толчок. Разлитая на земле кровь начала мелко вибрировать, по багровым лужицам побежала сильная, яростная рябь.
Каждый мускул Феликса мгновенно одеревенел. Что за херня?
Сперва всё началось с малого, почти незаметно — лёгкое, едва уловимое натяжение брачных уз. Но секунду спустя его систему буквально затопила сокрушительная, дикая волна экстаза, подобного которому он не испытывал за всю свою жизнь. Колени едва не подогнулись. Сила бешено пульсировала внутри него, пока он заворожённо наблюдал, как золотые нити их связи сплетаются вокруг них, словно шлейфы танцующих светляков. Ему потребовались колоссальные усилия, чтобы просто удержаться на ногах. Он едва сумел опереться рукой о ствол дерева и посмотреть сверху вниз на ведьму, чей порез прямо на глазах затягивался новой кожей. Хуже того, его лицо находилось всего в паре сантиметров от её лица, и дикое, первобытное желание поцеловать её вспыхнуло в нём с новой силой, стоило её губам приоткрыться, безмолвно призывая его к себе.
Но самым паршивым было то, что всё это казалось абсолютно естественным. Будто именно так всё и должно было быть. В этом не было логики, во всём этом дерьме не было ни капли грёбаного смысла! Узы связывали только истинных пар оборотней; и только ведьмы черпали силу из своих фамильяров. То, что творилось между ними двумя, было чем-то противоестественным, порочным. На какой-то безумный миг он едва не сдался, готовый позволить ей забрать всё. Позволить себе стать послушным сосудом для её нужд — его собственное тело умоляло подчиниться ей.
Узы в его груди довольно и сыто мурлыкали, испытывая ненасытный голод по маленькой ведьме. Это не было похотью в чистом виде, хотя в происходящем крылось нечто неоспоримо, пугающе интимное. Словно его вскрыли, выставили напоказ, будто она залезла к нему под кожу и коснулась той части души, к которой никто и никогда не должен был прикасаться.
Магия мощным потоком вырывалась из него, устремляясь заполнить пустые пространства внутри неё — словно фрагменты пазла, которым самой судьбой было предначертано сойтись воедино.
Нет. Нет. Нет. Он не фамильяр. Она не его пара.
Каждая рациональная мысль в его голове содрогалась от отвращения, пока его тело жадно впитывало эту связь. Феликс обхватил голову руками, с силой вонзая когти в собственную кожу и раздирая её до крови: горячие струйки потекли по его лицу.
Нет.
Он изо всех сил заблокировал этот канал, мысленно пытаясь перерубить связующую нить. Он представлял, как режет этот золотой канат, как сжигает его, растворяет в прах — готов был сделать что угодно, лишь бы эта связь растворилась в небытие.
Если бы всё было так просто.
Эйвери продолжала вытягивать из него силы, и рана затягивалась всё сильнее. Её глаза лихорадочно двигались под закрытыми веками, словно она застряла в глубоком трансе. С каждой уходящей секундой он физически ощущал, как тает его собственная мощь. Что она делала? Высасывала её? Крала? Использовала как проводник? Было плевать; магия покидала его, вливаясь в неё, точно в бездонную пропасть, в бурную реку, которую невозможно перекрыть никакой дамбой. Он не позволит этой маленькой ведьме забрать больше, чем она уже урвала.
«ЭЙВЕРИ!» — яростно выкрикнул он её имя прямо в её сознание.
Вокруг него лавиной взорвались тени, но на этот раз не он управлял ими. Тьма, которая беспрекословно повиновалась ему годами, начала душить его, обвивая кольцами, а внутри неё пульсировала золотая нить — в такт их общему сердцебиению. Дыхание Феликса стало прерывистым и рваным, плечи тяжело ходили ходуном, будто он только что в одиночку покорил горную вершину. Никогда в жизни он не чувствовал себя настолько беспомощным.
Тени ласкали его, точно поцелуи возлюбленной. Но больше всего его сбивало с толку другое: если контроль сейчас был в её руках, почему она не причинит ему боль в ответ на то, что он сделал с ней? Почему не обратит их против него? Вместо этого тени продолжали кружить вокруг них, укутывая в плотное защитное одеяло из чистой силы. И что самое ужасное — в этом коконе он ощущал себя в полной безопасности. Вместо того чтобы бороться, он сдался, позволяя ей вторгнуться в самые потаённые уголки своего существа так, как никто и никогда не осмеливался.
Он возвышался над ней, находясь так близко, что отчётливо видел, как отчаянно бьётся жилка у неё на шее. Жалкие остатки его самоконтроля окончательно летели к чертям. Одним срывом больше, одним меньше — какая уже разница? Его взгляд упал на её губы, и он рванулся вперёд, сокращая последнее расстояние между ними. Но прежде чем их губы слились в поцелуе, связь резко оборвалась. Глаза Эйвери широко распахнулись.
Феликс замер, не двигаясь с места.
— Как ты это сделала, ведьма? — попытался он спросить ровным, контролируемым голосом, несмотря на удушающую тяжесть в груди.
— Я понятия не имею, — едва слышно прошептала она.
Внутри него вскипела глухая волна фрустрации, и он резко отступил на шаг назад. Его снова оставили наедине с целой горой вопросов, заставив вслепую спотыкаться в этой грёбаной темноте — с ощущением, будто ему вот-вот завяжут глаза и жестко поимеют.
И в самом центре этого хаоса стояла она — ведьма. Она была воплощением всего, что он не мог подчинить своей воле. И это пугало его сильнее всего на свете.
Во время еды семья Эйвери не обронила ни единого слова. Единственными звуками в комнате были треск поленьев в камине и скрежет металла о фарфоровые тарелки. Честно говоря, обстановка угнетала. И вот так они жили постоянно? Это разительно отличалось от того, к чему он привык у себя в стае. Там каждый ужин превращался в шумное пиршество, полное смеха и криков. В груди Феликса кольнула тоска: как бы сильно он ни любил одиночество, по своему логову он всё-таки скучал.
Пламя свечей подрагивало, отбрасывая блики на узорчатые обои, где шипастые цветы причудливо переплетались с силуэтами различных монстров. Весьма символично для этого семейства — за исключением его маленькой ведьмы.
По сравнению с Эйвери, её родственнички за этим тёмным деревянным столом выглядели как выводок гадюк. Она не имела с ними ничего общего. Эйвери была воплощением невинности: огромные, округлые оленьи глаза и мягкие каштановые волны волос. Взгляды её родных, напротив, так и лучились обманом. Тоже голубые глаза, но по самым краям зрачков притаилась настоящая, порочная жестокость. Резкие, хищные черты лица, прямые и острые, словно мечи, чёрные волосы. От
