аккуратно сложенных церковных ряс и скатертей на одной из задних скамей.
В здании пахнет затхлостью и закрытостью. Его определенно нужно проветрить. Но здесь темно и тихо, и никаких следов вторжения диких животных или стихии.
После нас здесь никто не появлялся.
Эйдан встречается со мной взглядом, и мы улыбаемся друг другу.
На этот раз мы подготовились. Мы привезли много еды и воды, а также туалетные принадлежности, постельное белье получше и запасную одежду. Требуется некоторое время, чтобы все разложить по полочкам в соответствии с предпочтениями Эйдана.
К тому времени, как мы заканчиваем, уже почти стемнело, и воздух становится прохладнее, поэтому мы разводим огонь в дровяной печи, и Эйдан готовит большую кастрюлю тушеного картофеля, моркови и вяленой свинины.
Мы едим это с бутылкой белого вина — одной из трех, которые мы сохранили с прошлого года. Это вино самое сладкое. Эйдан беспокоится, что мне не понравятся сухие вина, потому что у меня никогда не было возможности привыкнуть к их вкусу. Некоторое время назад мы продали одну из оставшихся трех бутылок, но не две другие.
Мы ограничиваемся одним бокалом на каждого, чтобы сохранить остатки вина на завтра. Это даже к лучшему. Даже один бокал вина — после того, как я провела всю свою взрослую жизнь без доступа к алкоголю — заставляет меня позорно хихикать.
Завтра мы планируем отправиться дальше, к старому горнолыжному курорту, и попытаться раскопать винный погреб, чтобы достать еще бутылок. Во второй день Эйдан хочет посмотреть, сможем ли мы подняться на вершину горы. На третий день мы собираемся отдохнуть, а на четвертый день, наверное, отправимся домой.
Возможно, от того, что я в отпуске — а эта поездка ощущается именно как отпуск — моя голова кружится даже сильнее, чем от одного бокала вина.
Эйдан тоже в хорошем настроении. Я вижу это по тому, как расслаблено его тело, как смягчились черты лица, какие теплые у него глаза. После того, как мы поели, он растянулся на импровизированной постели, которую мы сделали из одеял, подушек и наволочек на длинных скамьях. Он смотрит на огонь, мерцающий в дровяной печи.
— О чем ты думаешь? — спрашиваю я его, расплетая косички и расчесывая волосы в качестве первого шага перед сном.
— Как все изменилось по сравнению с прошлым годом, — он отвечает немедленно. Без колебаний. — Когда мы пришли сюда в прошлом году, ты полностью разрушила мой мир, и мое внимание было сосредоточено на этом. Но я по-прежнему каждый день жил с тугим узлом горя, стресса и тревоги внутри. Который я никогда не позволял себе развязать.
Я откладываю расческу и подползаю к Эйдану, чтобы прижаться к нему, радуясь, когда он обнимает меня и притягивает еще ближе.
— Мне знакомо это чувство. Со мной было почти то же самое, только я ощущала это скорее как тяжелый груз, чем как тугой узел.
Он несколько раз целует мои волосы.
— Даже после того, как мы сошлись, этот узел никуда не делся. Я думаю, именно поэтому я так… отчаянно хотел удержать тебя, что лгал и пытался скрыть то, что делал.
— Знаю. Я понимаю. Тебе не нужно извиняться за это снова. Я давным-давно простила тебя.
— Да. Я знаю, что ты простила. И я на самом деле не извиняюсь. Скорее размышляю. До меня это дошло только сегодня вечером. И я понимаю, что этот узел… — он качает головой. — Он исчез. Не то чтобы я больше никогда его не чувствовал, но он уже не возникает постоянно.
Я поворачиваюсь и вытягиваюсь, чтобы поцеловать его в губы.
— Вот и хорошо.
Он отвечает на мой поцелуй, обхватывая ладонями мою щеку.
— А как насчет твоего груза?
— Мне намного легче, — честно говорю я ему. — Иногда я чувствую все сильнее, чем другие. Всякий раз, когда я думаю о ребенке Дел и Коула… — у меня перехватывает горло, когда я думаю о Дел, которая сейчас на последнем сроке беременности. Они с Коулом поженились ранней весной, и она была в платье, которое я ей подарила — как раз вовремя, потому что вскоре ее животик в него бы не поместился. — Конечно, я рада за них. Мне не терпится познакомиться с нашей племянницей или племянником. Но я ощущаю этот груз еще сильнее, когда думаю об этом. Еще один человек, о котором нужно заботиться. Поддерживать жизнь. И это будет настолько уязвимый человечек.
— До сих пор она была вполне здорова, — бормочет Эйдан. — Нет никаких оснований предполагать, что с ней что-то случится во время родов. И с ней, и с ребенком все будет хорошо.
— Я знаю. Но все равно это меня пугает, — я улыбаюсь и утираюсь лицом в его рубашку. — Почему люди не могут оставаться в славном безопасном месте, где я могу быть уверена, что с ними всегда все в порядке?
Эйдан усмехается.
— Это было бы удобно, не так ли?
— Да, было бы удобно.
— Что ж, по крайней мере, тебе больше не придется нести этот груз в одиночку.
Слова нежные и легкомысленные, но их правдивость поражает меня. Это трогает меня. Мои глаза слегка горят, когда я перевариваю их.
— Да. Да, это так.
Эйдан видит мою эмоциональную реакцию. Поднимает мое лицо, чтобы снова поцеловать. На этот раз поцелуй становится глубже, и мы оба позволяем этой волне глубокого чувства привести нас к физическому возбуждению.
Вскоре он опрокидывает меня на спину и приподнимается надо мной, жадно целуя меня, а я обхватываю его руками и ногами. Потом мы снимаем одежду друг с друга, и он прокладывает дорожку из поцелуев вниз по моему телу.
Когда он закидывает мои ноги себе на плечи и ртом доводит до оргазма, я настолько поглощена своими чувствами, что безудержно кричу, гораздо громче, чем обычно.
Мы совсем одни, так что это не имеет значения, и Эйдан наслаждается моим бесстыдством.
Когда он удовлетворен тем, что доставил мне достаточное удовольствие, он, наконец, выпрямляется. Вытирает лицо, мокрое от моих выделений, и снова ложится на меня. Вместе мы придерживаем его член так, чтобы он мог протолкнуть его внутрь меня.
Он стонет, когда берет меня, время от времени хрипло шепчет, как сильно он меня любит и что никогда не испытывал ничего лучше, чем позволить ему войти в меня.
Я больше не кончаю, чтобы полностью сосредоточиться на Эйдане. Его нарастающее напряжение, его неприкрытая преданность, глубокое наслаждение, которое все нарастает и нарастает, пока, наконец, не прорывается наружу. Кончая, он кричит еще громче, чем я, и вжимается
