я нашла.
Я медленно начала читать.
«Сегодня мне стало легче. Намного легче. Мигрень прошла. Но я снова подумала об этом разговоре. Лучше бы я никогда о нём не узнала. Иногда мне кажется, что если бы я тогда ничего не услышала... мы были бы счастливы. Но теперь я знаю. И не могу забыть».
Я нахмурилась, чувствуя, как внутри поднимается холодное, липкое беспокойство.
О каком разговоре?
Я перевернула страницу. Пальцы оставляли на бумаге крошечные влажные следы.
«Я никак не могу отделаться от мысли, что он хотел увидеть рядом с собой совсем другую женщину. Не меня. И каждый раз, когда вспоминаю его в нашем доме, его разговоры с мамой... мне становится страшно. Я начинаю искать в его глазах то, чего, может быть, никогда там и не было. Но нахожу. Или мне только кажется...»
У меня перехватило дыхание. Сердце тяжело ударилось о рёбра, и я почувствовала, как по спине пробежала холодная волна, от которой кожа покрылась мурашками.
Нет...
Лотти...
Что ты такое пишешь?
Я судорожно перелистнула страницу. Бумага хрустнула, сухая и хрупкая, и я испугалась, что порву её.
«Я ревную. Наконец-то смогла написать это слово. Ревную. К собственной матери. Как же это отвратительно. Если кто-нибудь когда-нибудь прочтёт эти строки... пусть лучше сожжёт эту тетрадь. Я не хочу, чтобы хоть одна живая душа узнала, какое чудовище живёт внутри меня».
Воздух в комнате стал плотным, тяжёлым, пахнущим старыми духами и пылью. Я чувствовала, как дрожат руки, как тетрадь ходит ходуном в моих пальцах.
— Маркиза? — негромко окликнул генерал.
Я вздрогнула так сильно, что чуть не выронила тетрадь. Голос прозвучал слишком близко, слишком реально, вырывая меня из этого кошмара.
— Что-то нашли?
Я не ответила. Не смогла. Горло перехватило спазм, и слова застряли где-то под рёбрами, острые, как осколки.
Перед глазами стояли только эти слова.
«Я ревную».
Я быстро перевернула ещё страницу. Бумага шуршала, и каждый звук казался оглушительным в этой мёртвой тишине.
«Сегодня Лагерт предложил съездить к маме. Или ей приехать ко мне. Я отказалась. Я сказала, что она чудовище. Что она испортила мне жизнь. Что больше не хочу её видеть. Я говорила ужасные вещи. Всё что угодно... лишь бы он больше никогда не просил меня ехать к ней. Лишь бы никогда не приглашал её сюда. Иначе... я просто умру от ревности».
Руки задрожали так сильно, что тетрадь едва не выскользнула из пальцев. Я прижала её к груди, чувствуя, как тонкая обложка впивается в кожу, как будто это могло удержать мир от распада.
Перед глазами вспыхнули слова доктора Эмиха. «Болезнь началась внезапно...»
Потом... письма.
Сначала — «мамочка». Тёплые, живые, с кляксами от слёз и нарисованными сердечками на полях.
Потом — «уважаемая матушка». Сухие, официальные, без единой запятой не к месту.
Потом — холод. Расстояние. Отказ приезжать. Короткие ответы на мои вопросы. «Всё хорошо, мама». «Не волнуйся». «Я занята».
Всё это время...
Я думала, что дочь перестала меня любить. Что я сделала что-то не так. Что она выросла и ей больше не нужна мать.
А она...
Она ревновала меня к своему мужу?
Нет...
Лотти...
Неужели ты действительно могла так думать?
«Я наконец услышала правду... Папа умер не просто так. Он мешал моей маме. Маркиз Парс был слишком ревнив… Я так скучаю по нему. По тем моментам, когда он был рядом. Пусть раньше он и не обращал на меня внимания, повторяя, что дочь — это сплошное разорение. Но в последнее время мы стали больше проводить времени. И мне больно его терять… А его отравила мама… Чтобы он не мешал ей видеться с генералом…. Какая же я глупая, что сама звала ее в гости. Если бы я знала раньше, я бы никогда не пустила ее на порог…».
Милая… Если бы ты знала…
Это моя вина. Я хотела уберечь тебя от этого ужаса. Хотела закрыть твои глаза и уши, чтобы ты, наивная душа, не слышала и не видела того, что видела я. Эту руку в штанах, это тяжелое сопение возле твоей двери животного, для которого нет ничего святого.
Я медленно закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут горячие, солёные слёзы. Они падали на тетрадь, размывая чернила, и я испугалась, что смою последние слова дочери.
— Господи... — прошептала я, и голос прозвучал чужим, хриплым, сломанным.
— Что вы нашли? — снова спросил генерал.
На этот раз в его голосе прозвучала тревога. Настоящая, живая тревога, которую он не смог спрятать за маской безразличия.
Я подняла голову. Посмотрела на него.
Он стоял посреди комнаты, держа в руках какие-то бумаги, но не читал их. Его серые глаза были прикованы ко мне, и в них я увидела то, чего не видела никогда раньше. Страх. Не за себя. За меня.
Потом снова посмотрела на тетрадь. На эти тонкие, хрупкие страницы, которые держала в руках, как последнюю связь с дочерью.
И впервые в жизни...
Испугалась не того, что было написано.
А того...
Кто мог заставить мою дочь в это поверить.
Кто шептал ей эти слова? Кто сеял сомнения?
Я медленно встала, чувствуя, как ноги дрожат, как колени подгибаются, но держусь на чистом упрямстве. Тетрадь в моих руках дрожала вместе со мной.
— Генерал... — начала я, и голос сорвался на хриплый шёпот. — Мне нужно... Мне нужно подумать.
Он сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Его лицо было бледным, напряжённым, и я видела, как он борется с собой — между желанием подойти и привычкой держать дистанцию.
— Маркиза...
— Не сейчас, — отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, похожее на ярость. Но не на него. На того, кто сделал это с моей дочерью. На того, кто превратил её жизнь в ад. — Мне нужно побыть одной.
Он замер. Несколько секунд смотрел на меня, взвешивая, оценивая. Потом медленно кивнул.
— Хорошо.
Я прижала тетрадь к груди и пошла к двери. Каждый шаг давался с трудом, словно я несла не тонкую книжечку, а весь вес своего горя, своего непонимания, своей вины.
За порогом коридор казался бесконечным. Тусклый свет настенных светильников падал на ковёр, создавая длинные, дрожащие тени. Я шла, не чувствуя пола под ногами, слыша только биение собственного сердца и шорох бумаги в руках.
Кто?
Кто мог иметь такой доступ к Лотессе? Кто мог говорить с ней так, что она поверила? Кто мог
