главе стола её мать смеётся — едко и резко.
— Это не разочарование, Гарриет. А предательство.
Обе Гарриет вздрагивают. Похоже, я пропустил часть разговора.
— Что сейчас происходит? — спрашиваю я.
— Я только что сказала маме, что не хочу быть юристом.
Шок хватает меня за загривок. Я был бы меньше удивлён, если бы она сказала, что дрессировала львов для цирка. Или участвовала в конкурсах по скоростному поеданию, которыми так увлекается город Аннаполис летом. Если бы она сказала, что её короновали Королевой черничных пирогов, это имело бы больше смысла, чем их разговор.
— Ты была юристом?
— Я не люблю об этом говорить, — она на мгновение встречается со мной взглядом. — Понимаю, в это трудно поверить. Звучит нелепо, когда я это произношу.
— «Нелепо» — не то слово, которое я бы использовал, — отвечаю я.
Несовместимо, скорее. Не по характеру. Гарриет вписывается в «Воронье гнездо» так естественно. Я не могу представить её в зале суда.
Он для неё слишком мал. Слишком… сер.
— Я проработала в юриспруденции всего пару лет, — она обнимает себя, ладони обхватывают локти. — Это та ночь, когда я сказала маме, что собираюсь уйти с должности, которую она выбила для меня в престижной фирме. Она, э-э… она приняла это на свой счёт.
«Приняла на свой счёт» — пожалуй, преуменьшение, учитывая, как Донна Йорк явно кипит во главе стола.
— Мама, — вмешивается сестра. — Может, дадим Гарриет договорить?
Лицо матери кривится, поза каменеет.
— Да, Гарриет. Пожалуйста, продолжай объяснять, как ты намерена разрушить репутацию нашей семьи.
Спутник Гарриет фыркает, смеясь в сжатый кулак.
— Я же говорил, — сообщает он ей достаточно громко, чтобы услышал весь стол.
Щёки Гарриет вспыхивают алым, и мне хочется впечатать его лицо в тарелку с ужином. Или, может, затолкать устройство, которое он так любит, ему в глотку.
— Может, тебе стоит переспать с этой мыслью, — предлагает отец Гарриет с апатичным выражением лица. Он не поднимает глаз от стручковой фасоли, продолжая ужин, будто это обычный воскресный разговор. — Это серьёзное решение. Ты его не продумала.
Сколько раз Гарриет собирала в себе смелость заговорить, и её отметали так, словно она и рта не открывала?
— Ну, я… — Гарриет замолкает и тяжело глотает, ерзая на стуле. — Как вам известно, я…
— Ради бога, — огрызается мать во главе стола. — Хватит мямлить. Выкладывай.
— Мне не нравится быть юристом, — вырывается у неё. Она прижимает ладонь ко рту, будто больше всего на свете хочет затолкать слова обратно. — Мне не… это не делает меня счастливой. Я хочу быть счастливой.
— Счастливой, — фыркает мать. — Карьера не обязана делать тебя счастливой. Она должна строить твоё наследие. Наследие твоей семьи. Или ты забыла?
— Я не согласна, — говорит Гарриет. Она изо всех сил удерживает зрительный контакт с матерью. — Есть и другие способы чтить наследие нашей семьи. Юриспруденция мне не подошла. Ты знаешь, что не подходит. Тётя Матильда говорит…
Донна Йорк замирает. Гарриет только что плеснула керосин на открытое пламя.
— Ты обсуждала это с Матильдой?
— Да, — колеблется Гарриет. — Но это не то, что ты думаешь.
— А что, по-твоему, я думаю?
За столом опускается тишина. Даже отец теперь выглядит заинтересованным, его взгляд мечется между женой и дочерью.
— Ей пришлось вытаскивать это из меня. Я не шла к ней с намерением жаловаться. Но она чувствует меня, мама. Она понимает, когда мне плохо.
Мать изящно приподнимает одну бровь.
— А я — нет?
Гарриет не отвечает, но её молчание звучит громче слов.
«Не можешь. Ты никогда не могла».
— Понятно, — мать откладывает вилку и складывает руки под подбородком. — И что же моя сестра сказала поэтому семейному вопросу?
— Я не думаю…
— Нет-нет. Я бы с удовольствием услышала, что Матильда думает об этом, — произносит мать, и её голос сочится сарказмом, — которая так искусно игнорирует семейные обязанности. У неё нашлись для тебя советы? Лучший вариант?
Гарриет ищет поддержки у сестры, но Саманта уставилась в тарелку, двигая овощи туда-сюда. Парень Гарриет столь же бесполезен, развалился на стуле, скрестив руки на груди, обе брови подняты, он следит за разговором, как за теннисным матчем.
— Мы пили кофе после дела Джейкобса на прошлой неделе, — начинает Гарриет.
— О, чудесно, — перебивает мать. — Значит, ты обдумывала это решение целую неделю.
— Дольше, чем неделю, — говорит Гарриет, и её голос дрожит.
Я вспоминаю спор в кладовке, где обвинил её в такой же поспешности.
«Как давно ты об этом думаешь?»
Я сжимаю её руку в своей.
— Дело Джейкобса было тем ещё провалом, — хохочет отец, нарезая стейк. Лицо Гарриет заливает багровый цвет. — Клерки обсуждали это всю неделю.
— Что случилось? — шепчу я Гарриет.
Она качает головой, дрожащей рукой проводя по лбу, наблюдая, как разворачиваются события в её воспоминании.
— Я нервничала, выступая в суде. Я… меня вырвало в мусорное ведро на середине вступительной речи. А потом я опрокинула это ведро.
— О, милая.
Я знаю, как для неё важно мнение других.
— Это ужасно.
— Так и было, — соглашается она.
За столом Донна продолжает пристально смотреть на дочь.
— Итак? Что сказала моя сестра?
Гарриет выглядит так, будто хочет провалиться сквозь пол.
— Она сказала, что мне стоит подумать о том, чего я действительно хочу. Что я годами вслепую шла по этому пути. Что, возможно… немного времени не повредит.
Донна смеётся — безрадостно.
— Разумеется. Матильда всю жизнь плывёт по течению, гоняясь за своими маленькими прихотями. Она была всеобщей любимицей-продавщицей, пока мне приходилось всё разгребать. Она живёт в сказке, Гарриет. А это — реальная жизнь, — её рот сжимается, и она возвращается к ужину. — Это пройдёт. Одна осечка тебя не отбросит назад. Тебе просто нужно работать усерднее. Приложить усилия.
Ресницы Гарриет дрожат, касаясь щёк.
— Я и так работала, — тихо говорит она.
Я вижу, как она старается не расплакаться.
— Я слышал, она «обделала» прямо пол зала суда, — хихикает отец.
Брент присоединяется громким лающим смехом.
— Я говорил то же самое, Донна, — заявляет он, как только перестаёт смеяться над Гарриет.
Он промакивает уголок рта салфеткой, посылая вниз по столу улыбку, которую, уверен, считает обворожительной. Я понятия не имею, что Гарриет делает с таким мужчиной.
— Брент, — шепчет она, бросая на него взгляд, которого он даже не замечает. — Ты сказал, что понимаешь. Ты сказал… ты сказал, что поможешь мне разобраться.
— Я не говорил, что помогу тебе бросить, — он тычет костяшкой пальца ей в щёку, и она вздрагивает. Это пренебрежительно и по-детски, и моя кровь гудит от злости. — Я понимаю. Тебе было неловко. Уверен, через неделю-другую ты почувствуешь себя иначе. Я
